Исповедь на подоконнике

– Вика, ты какой чай пьешь? – улыбнулся Коровьев, привычно занявший позицию общей мамы.

– Черный.

– Чехов, я обратился к даме, но спасибо.

– Чехов? Ты же вроде Кариотский.

– Это все прозвища. Есенин, к примеру, Хеттский на самом деле.

– А меня бы вы как назвали? – захлопала глазами Вика, передавая парню свою куртку.

– Сонечка Мармеладова. – тихо пробормотал Ваня на ухо Саше, тот повернулся к нему лицом, а к паре спиной, и молча засмеялся, давая «пять» другу.

Разглядывая девушку, компания перебралась на кухню.

Есенин с Булгаковым, как в старые добрые, сели на подоконник, обхватив друг друга за плечи. Коровьев занял кресло, посадив двух котов на колени, Базаров опустился на стул, а пара оказалась на освободившемся диване.

Диалог не завязался сразу, ведь парни не понимали, как себя вести с такого рода девушкой. Она же точно на что-то обидится, а потом бросит Женю, так ничего и не сказав. Молчать нельзя, разговаривать лучше тоже не стоит, но что-то делать придется.

Радовало, что Чехов четко ограничил время этого разговора.

– Не, шутка про Мармеладову гениальная была, конечно. Жалко, правда, что Соне такая судьба досталась, девушка примерная… А Вика, гляди, уже пятый раз губы красит. – шептал тихо Булгаков.

– Не нуди, а то попрошу у нее помаду и нарисую тебе на лбу овцу. – щелкнул его по ноге Есенин.

Коровьев, наверное, единственный мог скрывать неприязнь за приятной улыбкой и манерами. И пока остальные молчали, Женя с Викой нашли собеседника именно в лице музыканта, который не раз поворачивался к Ване, светя в глазах словом «помоги».

И Ваня помог. Хотя бы попытался.

– Вика, а Достоевский мертв?

Парни все шумно выдохнули, Чехов уперся подбородком в руку, прожигая друга глазами, Коровьев поджал губы. Все знали правильный ответ, все знали, что девушка его не даст. Та поджала губки, улыбаясь, оглядела комнату, зарделась и, держась за плечо своего парня, пробормотала.

– Наверное?

Ваня соскочил с подоконника, потянул Сашу за собой за руку с громким:

– Ну, вы болтайте, мы курить.

Булгаков посмотрел на других взглядом победителя и захлопнул двери балкона в комнате Вани и Жени. Одна секунда молчания, и оба товарища разорвались в клочья смехом, схватились за подоконник, Есенин сел в угол и заткнул рот кулаком, ведь взвизгнул слишком громко. Они не могли прямо объяснить, что конкретно заставило смех биться в оковах грудной клетки, однако понятно то было и без слов.