Драконам слова не давали!

Она закуривает, пускает дым и поясняет: – Он покусился на самое святое!

Он что, изнасиловать её хотел?! Наверное, мои выпученные глаза и открытый рот настолько выразительны, что Генриховна даже сфокусировать взгляд на мне сумела.

– Дура! – злится она. – То святое давно тю-тю. Что там терять-то, господи, да с таким-то мужиком.

Она встряхивает головой, видимо, пытаясь поставить мозги на место: уж слишком они куда-то не туда поплыли под парами алкоголя. Я молчу, как мышь под веником. А то ещё и не то прилетит.

Крыска давит окурок в пепельнице, водит им сосредоточенно, разбрасывая пепел по белоснежной скатерти. А затем поднимает на меня глаза. Не так-то в них и много мути. Сильна, мать, оказывается.

– Поклянись, что никому не расскажешь, – требует она, гипнотизируя взглядом.

– Даю слово, – лепечу, не в силах ей сопротивляться.

– Поклянись, – настаивает Генриховна, ввинчиваясь в мой мозг глазками-буравчиками.

– Клянусь! – выкрикиваю я как идиотка и мёртвой хваткой вцепляюсь в графин. Фиг я ей дам выпить ещё хоть рюмку.

Агрессивная какая-то чересчур. И паранойя к тому же проснулась.

– Святое, – шепчет она мне в лицо, ложась грудью на стол,– это «Розовый Слон».

Если честно, я ничего не поняла. Она же сама продала агентство. Вручила, так сказать, своего святого «Слона» этому Дракону – преподнесла в коробочке с бантиком, а сейчас сидит и злится. Жалеет, что ли?.. Так поздно пить боржоми, что уж теперь.

Крыска видит, что я в недоумении, вздыхает, оглядывает рассеянным взглядом пространство.

Из неё странным образом улетучивается весь её злобный запал. Она сникает, опуская плечи, расслабляется.

– Я думала, отдам вас в надёжные руки. Он показался мне таким… деловым. Умным, грамотным, в меру жёстким. Я долго выбирала, – вздыхает она, поправляя всклокоченные волосы, – правда, выбора особого не было. В общем, я промахнулась. Всеми четырьмя лапами. Не сработала моя чуйка. Подвела на этот раз.

– Да что ж случилось-то? – задаю я повторно свой вопрос, но уже нервно: воздух так и дрожит от напряжения, и мне уже не кажется пустой Крыскина истерика.

– Да ничего, собственно, – продолжает она пялиться поверх моей головы пустым взглядом. – Он купил «Слона» не для того, чтобы владеть, а чтобы уничтожить.

Я молчу, пытаясь переварить новость. Генриховна снова наводит на меня свои буравчики-радары, кривит беспомощно рот и поясняет:

– Он закроет агентство, Ника. Не сразу, конечно, но «Слон» доживает свои последние деньки.