Драконам слова не давали!

– Нельзя ответить честно на простой вопрос? Обязательно нужно юлить? – неожиданно щетинится она, как ёж, и я наконец-то вижу её настоящую. Оказывается, никуда не делась. Сидит, как искры с неё не летят.

– Слушай, Королькова, разбирайся-ка ты сама со своими семейными проблемами и тайнами. Не надо втягивать меня в ваши высокие отношения, – бурчу и морщусь: в висках снова закопошились противные буравчики. – И на будущее: я не влезаю в отцовские дела. Не интересуюсь его личной жизнью, не слежу, не вынюхиваю, где он и с кем, чем занимается в свободное время.

Я вообще был бы счастлив, если б вы все держались от меня подальше.

Она судорожно вздыхает. В глазах блестят непролитые слёзы. От неё веет беззащитностью. Какой-то потерянностью. Но хер я её буду жалеть.

– Что ты нюни распустила, Александра, мать драконов? Расслабилась, да? Жирком заросла? – я намеренно поддеваю её: у Сашки отличная фигура. Она шикарно выглядит в свои почти тридцать. – Ну, сиди, ной дальше. А папулька тем временем в школу смотается.

Глядишь, ещё какую-нибудь малолетку присмотрит, увлечётся. А дальше ты знаешь: трах-тибидох, конфетти веером, мозги фонтаном. Не успеешь оглянуться, как у него ещё один сын родится. Не от тебя.

Она вскакивает молниеносно. Фурия. Сумасшедшая кошка, что кидается с диким намерением расцарапать мне рожу. Я успеваю схватить её за запястья.

– Пусти! – бьётся она, как отбойный молоток, и ухитряется надавать мне пинков по ногам. – Ненавижу! – шипит, не оставляя попыток вырваться.

Но я уже не семнадцатилетний пацан. Встряхиваю её, как котёнка.

– Вот такой ты мне нравишься больше, – говорю холодно, обездвиживая её полностью, сжимая в кольце рук так, что выбиваю дух. – А то сидишь тут, окукливаешься. Скоро папан тебе под стать мраморные статуи закажет. Будете конкурировать в застывшей холодности. Красивые, но бездушные.

Сашка таки плачет. Утыкается лицом мне в плечо. Обмякает. Осторожно глажу её по волосам.

– Ты не сердишься? – произносит глухо, не отрывая лица от моей рубашки, что впитала её слёзы.

И я понимаю: сейчас она спрашивает о прошлом.

– Сердился, – признаюсь. – Давно. Тогда. Но всё прошло, слышишь?

– А простил? – поднимает она лицо и вглядывается мне в глаза. У неё мокрые ресницы. У Сашки уникальная особенность: она хорошеет от слёз. Становится мягче, черты лица словно разглаживаются и сияют. – Я, наверное, должна была объясниться с тобой. Ещё тогда. Струсила.

– Ш-ш-ш, – прикладываю палец к её губам.