Ева. Книга 2

Ладно-ладно, я прикрою, но если ты не перейдешь дорогу через четверть часа…

Я мягко подтолкнула его к выходу.

– Засекай время.

Он ушел, и я огляделась. Все было прибрано и мне действительно не требовалось много времени, но я любила закрывать магазин одна. Без суеты снять кассу, пересчитав дневную выручку, закрыть ставни на окнах, опустить штору над витриной, аккуратной стопкой сложить свои блокноты и бумаги на столе, с тем чтобы завтра снова навести среди них хаос, погасить свет, обойти матово поблескивающие в полумраке шкафы, стряхивая несуществующие пылинки.

Иногда мне казалось, что я существую в двух мирах: книжном, в котором у каждой страницы был голос, и я слышала его, и настоящем, где я была счастливой женой, матерью, дочерью. Самой обычной женщиной.

Привычные монотонные действия были ритуалом, переключавшим мои мысли, разделявшим два моих лица. По утрам, открывая дверь, и вечерами, запирая на замок, я остро ощущала, как порой наслаиваются друг на друга реальности, даря вдохновение, возвращая воспоминания.

Я всегда грустила о Голде в эти мгновения. Два года как его не было с нами. Не было со мной. Старый лис загодя знал отмерянное ему время, и, конечно же, продумал все заранее.

В последнее Рождество Роберт собрал всех у себя – нам бы заподозрить неладное – но мы просто радовались празднику и чудесным подаркам, выбранным хозяином с колдовской – а какой же еще – точностью.

Моим подарком были ключи.

Старомодные латунные ключи на огромном кольце, увенчанном горделивой птицей.

Ключи от всех замков в лавке Голда.

Я помню, что открывала изящно упакованную коробку без трепета, с любопытным интересом, не более того. Кажется, Лукас что-то пошутил на тему того, что там огромное обручальное кольцо, и он волнуется, так как я наверняка предпочту ему Румпельштильцхена, я весело ответила какой-то колкостью, а потом увидела их. Матово и бесстрастно поблескивая на красной бархатной подкладке, они означали именно то, что означали.

Что-то больно толкнуло меня изнутри, стиснув сердце неотвратимостью потери и, подняв голову, я увидела, что и в глазах Голда стоят слезы.

Тогда мы не поговорили. Вокруг гудел праздник, сверкали огни, шумели дети, раздавался дружный смех и низкий рокот разговоров, пахло пряностями и цукатами, клюквенным соусом, еловой хвоей, стеклянной пылью, и никто, кроме меня, не понял важности этого дара.

Расходились далеко за полночь, оживленно прощаясь у калитки.