Клетка

– Ты про любовь вспомни, – говорил Рома задумавшемуся Пете.

И Петя выдавал вполне разумный пятерочный ответ.

Конечно, об этом знали все в школе. Меламуда вызывали на педсоветы, но всегда туда он приходил в окружении своего класса.

Точно так же Меламуд поступал со своими друзьями. Нас было четверо мальчишек, как он нас называл. Меламуд, я, Гарик Проташевский и Слава Торосов.

Компашка еще та. Все серьезные люди на пороге создания семей, все умные и любящие хорошо посидеть за вкусным столом. Разумеется, в обществе красивых и умных девушек.

Меламуд на новогодний вечер приглашал всегда девушек незнакомых.

Клеил он их (его выражение) своеобразно. Мог подойти на улице и ущипнуть себя за щеку (щеки у него были сделаны из особого твердого сорта мяса, поэтому боли он не ощущал), а затем предложить то же сделать девушке.

Девушка начинала улыбаться, а Меламуд, страшно серьезный, тут же объявлял, что он самый знаменитый учитель во Вселенной, что он обязательно подготовит дочь девушки для сдачи на красный диплом.

Девушка хихикала, нет, мол, у нее такой взрослой дочери, да и вообще никакой нет. С этого момента девушка попадала прочно в паутину Ромы и запутывалась в ней.

Рома отбирал для новогоднего вечера девушек на протяжении года.

Он этим начинал заниматься, как только заканчивались новогодние праздники. Что-то вроде организаторов бразильского карнавала.

С Ромой я познакомился в филармонии. Туда он приходил знакомиться с одухотворенными, глубоко чувствующими музыку особами.

Она, обложившись небоскребами книг по биологии, готовилась к экзаменам.

Рома всунул между небоскребов свой толстый нос и краешек щеки и подмигнул Нике (так он рассказывал).

Девушка смотрела на него сквозь тонкие очки, как на заученную только что формулу.

В таком положении они находились некоторое количество секунд, после чего Ника медленно потянулась рукой и потрогала Ромин нос.

Нос шевельнулся (Рома умел шевелить носом, ушами и всем остальным, имеющимся в его распоряжении).

И вот Ника досталась по новогодней разнарядке мне.

Мама Ники, доктор филологических наук, всю жизнь изучавшая Достоевского, проницательно посмотрела на дочь (об этом потом мне рассказывала Ника). Только и сказала:

– Иди, ты уже взрослая, но врать мне не надо.

Ты там никого не знаешь.