Я говорил, что скучал по тебе?

Мама смотрит на меня, как будто я туплю, и продолжает:

– Я не понимаю, зачем она это делает. Так нельзя – сталкивать вас лбами. Она что, сумасшедшая?

– Она не сталкивала нас лбами, – поясняю я, слегка пожимая плечом, и начинаю ковыряться ложечкой в йогурте.

Очень вкусная штука – замороженный йогурт с клубникой и голубикой, которая вернет мне не меньше половины сожженных на пробежке калорий. Плевать, сегодня мне все равно.

– Она говорила так, как будто речь идет о жизни и смерти или вроде того.

Мама смотрит на меня с ужасом, чуть не подавившись мороженым, и начинает хохотать.

– Не может быть! Так и спросила?

– Ну да, а что тут такого, ей ведь и сорока нет. – У меня горят щеки, и я жду, пока мама перестанет хихикать.

– Господи, и придет же в голову!

И тут до нее доходит, что я отвлекла ее от темы.

– Я все равно намерена с ней поговорить.

– И что ты ей скажешь?

– Ну, например, «Держи своего сына подальше от моей дочери, пока наш муж не убил их обоих!».

По выражению моего лица она видит, что меня это не впечатлило, и дает нормальный ответ:

– Просто попрошу, чтобы Тайлер оставил тебя в покое. Если, конечно, ты действительно этого хочешь.

Мама поднимает стаканчик к лицу и пристально смотрит мне в глаза.

– Во-первых, я не хочу, чтобы ты вмешивалась. Во-вторых, что ты имеешь в виду?

– Ты уверена, что никогда, никогда, никогда больше не хочешь его видеть?

Она ищет ответ в моих глазах, словно только они могут сказать правду, и хотя я ничего не скрываю, мне становится не по себе.

– Конечно, уверена. Кому, как не тебе, знать, каково это – когда тебя бросают.

Мама меняется в лице, и я понимаю, что сморозила глупость. Мама может говорить об отце часами, украшая свою речь яркими выражениями, и все-таки ей неприятно признавать горькую правду. Она отворачивается и говорит:

– Ладно, поехали домой, мне скоро на работу.

Мама бросает стаканчик в урну и вскакивает со скамейки, не дождавшись меня, а я только вздыхаю. Сумасшедшая. Прошло столько лет, а она так и не хочет признать, что отец ее бросил, и теперь я начинаю понимать почему. Потому что это чертовски больно.

Чувствуя себя виноватой, я встаю со скамейки и, догнав маму, плетусь позади. Мне уже дурно от йогурта, я выбрасываю стаканчик в урну и молча сажусь в машину. Мама тоже молчит.