Наследники Византии

Тихон округлил глаза и шепнул:

– Почему?

– Поститься, – тоже шепотом отвечал Михаил, – отец Алексий говорит, что нельзя с женой спать, если будешь причащаться.

– Говорят, с женой хорошо спать, – подумав, прошептал Тишка.

Они стояли уже под воронцовским двором, у задней стены, у амбара, где легко было залезть по высокому частоколу на крышу, а оттуда в сад. Мороз пробирал нешуточно. По пустынной улице куда-то плелся ветер. Тишка вдруг бухнулся на колени в снег, глубокий, не истоптанный у забора, и, глядя на друга снизу вверх горячечными глазами, сказал:

– Клянись: быть мне в аду, стать татем, лишиться ушей, если проболтаюсь.

Миша повторил клятву:

– Ну, говори теперь…

– Никому не будешь сказывать?

– Никому – никому.

Тихон засопел.

– Ну, говори… – Мишка тряхнул друга, повалил в снег.

Потом оба, отряхиваясь и смеясь, полезли по заледенелому частоколу наверх, на крышу амбара и спрыгнули в сугроб под громовой лай дворового кобеля.

Здоровенный пес подбежал, обнюхал хозяйского сына, оскалился на Босого. Миша поволок Тишку через сад, на поварню и тут уже, втолкнув его в блаженное тепло избы, придавил к стене нешуточно, стал требовать:

– Скажи, я же поклялся.

В поварне никого не было. Горела лучина в светце над кадкой с водою.

– Я Гордею люблю, – вдруг выпалил Тихон.

Миша во все глаза глядел на любезного приятеля своего. Тихон вдруг открылся для него в каком-то новом таинственном и притягательном свете.

– Конище говорит, что все бабы – бляди, – сказал Миша.

Лицо Тихона, красное от мороза, прямо побуровело, стало червлено-коричневым. Архип Конище, воронцовский конюх, был важным человеком для отроков. Он говорил такие речи, за которые отец всыпал бы Михаилу сто розг.

Заслышав воркотню Анисьи и другой стряпухи, тащивших на поварню большой котел, отрочата выскочили во двор, стали вновь елозить друг дружку в снегу и рыготать невесть чему.

– Будешь к ней свататься? – спросил Мишка, как взрослый.

Тихон, тяжело дыша, опустил глаза:

– Думаешь, она меня полюбит? – сказал прерывающимся голосом.

Миша, «возмутившись духом», аж руки развел:

– Я ж тебя люблю!

Через задний двор быстро, как зайчик, бежала крестница Анны Микулишны Аннушка. Девочка, видно, ужасно трусила в темноте, стягивала на груди длинный платок, и когда барчук вдруг заорал: «Анька!», чуть не умерла со страху.