Одинокие души

– Лия…

– Давай пропустим ту часть, где ты отчитываешь меня, и приступим сразу к делу. Я думала заехать в больницу.

– В какую? Если мы заявимся на работу к твоим родителям, им передадут, что ты приходила.

– Значит, поищем другую поликлинику. В Питере куча больниц.

– Но не в каждой тебя примут. Ты взяла паспорт, полис, карточку?

– Да.

– Что ж, тогда поехали. – Леша открывает мне дверь, и я аккуратно присаживаюсь на пассажирское сиденье. В машине, как всегда, пахнет кофе. Этот запах ассоциируется у меня только с Астаховым.

– Надеюсь, что нет.

– Но как ты собираешься это скрывать? – Парень пристегивается, нажимает на газ, и мы медленно двигаемся с места. Я тоже хочу пристегнуться, но потом понимаю, что ремень сильно передавит руку. – Если вывих несерьезный, – продолжает Астахов, – придется носить повязку, если серьезный – придется делать операцию. В обоих случаях твои родители-доктора заметят что-то неладное, тебе так не кажется?

– Не нуди, – растерянно отвечаю я и прижимаю руку к груди.

– Ну да.

– Леш, мне и так не по себе. Давай не говорить о плохом.

– Как хочешь, – протягивает Астахов. – Мое дело предупредить.

Я тяжело выдыхаю и сглатываю. Паршивая ситуация. Лишь бы Максим не был прав и сказал вчера о вывихе только для того, чтобы напугать меня.

Провожу здоровой рукой по пальто. Оно большое, теплое, и мне почему-то кажется, что я его уже где-то видела: черное, длинное, мягкое.

– Так откуда у тебя это пальто? – Леша, как всегда, вырывает меня из мыслей, и я поднимаю голову. – И куда ты посеяла свое?

– Его забрала Кира, чтобы я смогла быстрей двигаться на испытании. А потом вокзал окружили менты. Пришлось убегать. Было холодно, и Максим вдруг решил стать милым.

– Максим?

– Да, тот высокий черноволосый парень, который избил меня. Хотя о чем это я, – саркастически выдыхаю. – Тебя ведь не было рядом, и ты не знаешь, о ком я говорю.

– Опять ты начинаешь…

– И никогда не закончу. Ты заслуживаешь длительного выноса мозга.

– Ну, конечно. Как Леша сделает что-то хорошее, так всем плевать. А как он проколется, так век ему быть проклятым.

– Такова жизнь. Люди помнят лишь плохое.

– Неправда.