Золушка из Преображенки

Идти им было все равно в одну сторону, не так страшно, да и вместе все же веселее.

Дом Макарыча находился в метрах пятистах от администрации, жил он один, вдовствовал, хозяйством не занимался. Как и по молодости, все время пропадал на работе, привык все держать в своих руках. Односельчане его очень ценили, а потому переизбирали несчетное количество раз.

Наденька же жила еще дальше, практически на самой окраине. Дом у нее был большой, просторный, добротный. Когда-то еще свекр помог отстроить да облагородить.

– Что с домом-то решила делать? – вторя ее мыслям спросил Макарыч.

Он шел на полшага впереди и освещал дорогу фонариком.

– А что мне с ним делать, Макарыч? Была бы я одна наследница, отдала бы, да уехала. Или вовсе от наследства отказалась. А с Колькой никак. Опека выписать его не разрешает, нужно, говорят, обеспечить равноценным жильем. И он такой же наследник. А значит остается мне одно, свой дом выкупать у банка. Платить за Егорова кредит, чтобы не отобрали дом.

– Эк, как, – крякнул старик.

 – Так там платежи, наверное, хорошие!

– Не то слово, Макарыч. Не то слово…

– Не потянешь ты с зарплатой нашей, Надь. Тебе бы в город!

– Да понятно это все, Макарыч. Но за один день не сорвешься. Да и в неизвестность ехать, все бросать, – страшно. Работу бы найти.

– Ты бы это, хоть пока Колька на каникулах будет, на разведку съездила. У меня его можешь оставить, если один забоится. Я пригляжу.

– Спасибо, Евсей Макарыч. Подумаю.

– Ну ты это, главное – не вешай нос. Образуется.

2

За разговором дорога прошла незаметно, и уже через минуту председатель тепло попрощался с Наденькой, свернув в сторону своего дома.

Дальше путь лежал по бездорожью и в кромешной темноте. И в прямом, и в переносном смысле.

Макарыч говорит, что все образуется. А как оно образуется теперь? Нет, не образуется. Нужно решаться, ехать в город и искать работу. Снимать хоть какое-то жилье. Кольку в другую школу переводить.

Удружил Егоров, муженек поганый. Сам на том свете преспокойно себе отдыхает, ни о чем не заботится.

А ей теперь всю эту кашу расхлебывай. Надя чертыхнулась, отругала себя за то, что к ночи вспомнила покойного, тут же перекрестилась, а потом осторожно побрела по обочине, там, где трава уже слежалась плотным ковром, не дающим ногам утопать в грязи.

Колька уже спал. Дверь в его комнату была приоткрыта, и тусклая красноватая полоска света от соляной лампы лениво выползла в коридор и лежала на ковре, словно объевшийся кот.