Наследники Византии. Книга третья

Старику пришлось по душе, что и о Выборге, и о сражении на Митьковом поле племянник рассказывает собою не гордясь. Было видно, что он хорошо понимает воинское дело, более чем возможно в его молодые годы. Со слов Михаила Иван Никитич понял, что рязанский двоюродник[5 - двоюродными называли в обиходе всех не родных братьев: троюродных, четвероюродных и т. д.] не отложил остуды к сыну, а только позволил ослушнику возвратиться в отчий дом. Когда Михаил говорил об этом, голос у него изменился, как будто слова драли ему горло.

Скорый зимний день сник, потемнел. Дворский принес свечей и затворил оконные втулки. Нужно было вставать и прощаться.

– Хочешь зиму жить в Москве? – спросил Иван Никитич.

– Да. На Луках от меня сейчас какой прок? А в Приказах надо выбить и рабочих рук еще, и кирпича и железных там… – Михаил слегка улыбнулся, как бы извиняясь, что надоедает дядьке своими делами.

– Живи у меня. Поглядим.

Иван Никитич и сам не знал, почему так решил. Еще час назад он и не думал о том.

Но все же это был его племянник, родня. Да и как московское боярство поглядит, ежели он не примет в своем дому братнего сына, Воронцова. Особенно сейчас, когда Михаил занял место в Царской Думе.

Глава 5 Вор

«Делайте добро, и зло не постигнет вас»

Книга Товита 12,7

Переночевавши у дядьки, после заутрени, Михаил поехал в Наливки. Он не очень рассчитывал на сохранность своей собины, но, может быть, Телешов хоть книги забрал к себе.

К удивлению тысяцкого его бывший дом стоял заколоченный.

Михаил Семенович легко, сильной рукою отодрал прибитые накрест доски, распахнул двери и ставни, впуская зыбкий свет. Вошел. Вошел, и даже не ёкнуло внутри ничто. Всё это было так давно, старо, мертво… в другой жизни и не с ним.

Распахнув створу у сеней, Воронцов вдруг увидел у самой печи человека. Худого, мухортого, будто духа лямболя: парень не парень, для отрока высоковат; киндяк на нем без живого места, висящие лохмотьями порты, лапти черные… и полные страха глаза.

На длинном столе, где, бывало, затевались разгульные наливковские пирушки, ныне голом и сиротливом, Михаил Семенович увидел разложенную кучками прелую, вонючую муку.

Он полез в сундук и обрадовался – удивился: плотно закрытые лари, окованные железом, не пропустили сыри вовнутрь и книги лежали как новехонькие: Григорий Палама, Овидий, Пселл. Во втором сундуке оказалась целой и вся одежда, пересыпанная Наминым какой-то духмяной травой.