Ниточка к сердцу

Воздух здесь был спертым и вонял кислятиной; остаток дня пришлось потратить на уборку, чтобы привести номер в относительно жилой вид.

Найти новоприбывшего тут будет гораздо сложнее. Хозяин, неприятный тип с бегающими глазками, не спросил никаких документов – тем более «Гаст Хуркин, служащий железной дороги» оказался достаточно честным и глупым, чтобы внести арендную плату на месяц вперед. Сомнительные постояльцы в здешних местах были только на руку – в карманах у них, как правило, водилось гораздо больше монет.

Закончив с уборкой, Моури купил газету и пролистал ее от корки до корки – пишут ли что-нибудь насчет вчерашнего?

О провокационных листовках не было ни слова. Сперва Моури огорчился, но, вчитавшись внимательнее, воспрянул духом.

Само собой – о подпольной организации борцов с военным режимом не решился бы написать ни один журналист. Конечно, редакторы, будь у них такая возможность, поместили бы сенсацию на первую полосу, однако цензура просто-напросто не пропустила бы провокационный сюжет.

Так или иначе, начало положено. Чем дольше правительство будет умалчивать о листовках, тем громче начнут шептаться на улицах люди, тем чаще они станут задавать провокационный вопрос: «Что еще важного от нас скрывают?»

Так будут говорить сотни, тысячи граждан, и загадочное сочетание «Дирак Анджестун Гезепт» разлетится по планете, обрастая новыми и новыми слухами – а все потому, что власть имущие побоялись заговорить об оппозиции вслух.

А раз они испугались мелкой и никому не известной организации, так ли все хорошо, как говорят по радио?

Даже самая безобидная инфекция перерастет в эпидемию, если охватит достаточно большую территорию. Поэтому на следующий день Моури отправился в Радин – город в шестидесяти семи километрах к югу от столицы. Население – триста тысяч человек, собственная гидроэлектростанция, бокситовый рудник и алюминиевый заводик.

Он сел на первый утренний поезд, полный пассажиров. Здесь были угрюмые рабочие, согнанные войной с привычных мест, скучающие солдаты, самодовольные чиновники и прочий бесцветный люд.

Поезд тронулся в путь. На каждой станции входили и выходили люди. Толстяк, не удостоив Моури даже взглядом, высокомерно отвернулся к окошку, а потом и вовсе задремал, растопырив во сне жирные губы.