Жребий брошен

Завидев хозяина, девушка притормозила и закричала с новой силой:

– Куда руки тянет, охальник! Пока ты, господин, не видишь, он за задницу меня хватает, недоросль!

– Неправда сие, боярин! – обошел ее беглый холоп и стало видно, что обеими руками он держит за края подол рубахи, полный лисичек, подберезовиков и белых грибов. – Мне и прихватить-то ее нечем. Видать, веткой задело, а она и вопит.

– Не ври, подлая душонка! Нечто я ветки от пятерни не отличу?

– Да видишь же, заняты руки!

– Коли у тебя обе руки заняты, – поинтересовался ведун, – каким местом ты грибы собирал?

– Дык, боярин, пока собирал, одной рукой кое-как удерживал.

А как невмоготу стало, обеими ухватил да назад пошел.

– Врет! – Урсула бросила прутья и провела ладонями по краям головы, поправляя выбившиеся золотистые пряди, потом одернула войлочную курточку, подтянула на талии завязки мягких свободных шаровар. – Лапал, охальник! Лапал!

– Нечто мне это надо – о пигалицу колоться? Да я стороной лучше пройду! – Холоп опустился на колени возле кострища, в котором еще теплились несколько угольков, высыпал добычу на траву и начал торопливо подкладывать щепочки.

 – Да я в Муроме во сто крат ее краше найду!

Рабыня вспыхнула, повернулась к Олегу, возмущенно хлопая ртом, как вытащенная на воздух рыба.

– Ты говори, да не заговаривайся, – заступился за девушку ведун. – Как бы в Муроме заместо красных девок тебя кат с клещами не встретил. Язычок слишком длинный не подкоротил.

– Че язык-то, че язык? – обиделся холоп. – Нетто я языком загулял? Ну, побродил малость без спросу. Может, плетей дадут. Али и простят. В походе-то на торков я как отличился. Рубился знатно, не бегал. Отчего язык резать?

Тут Будута был почти прав. За побег от клятвы князь Муромский вполне мог и запороть его насмерть – себе в утешение, другим для острастки. Мог и спрос на дыбе учинить, дабы возможных сообщников выведать. Мог загнать на какие-нибудь работы гнилые – уголь в лесных ямах пережигать, погреба сырые вычерпывать, ходы тайные копать.

Холоп – это ведь не смерд вольный, не ремесленник слободской. Холоп за звонкое серебро добровольно свою душу и тело князю продает, а потому и спроса за него ни по «Правде», ни по совести никакого не будет. Хотя, с другой стороны – мог и помиловать. Вот только язык беглецу вырывать – и впрямь никакого резона. Он ведь речей зловредных не вел, князя не порочил, слов обидных не говорил.