Жребий брошен

А ныне чем хвалиться стану? Травой морской да речною тиной?

– Ну, положим не совсем уж ты без штанов остался, – попытался утешить его ведун. – Я так понимаю, угол свой у тебя в Новгороде есть, да и отец в беде не бросит, нищенствовать не заставит.

– То-то и оно, что угол, – громко хмыкнул Любовод. – Угол свой, да дом отцовский. Мне, как купцу зажиточному, мужу взрослому, женатому, хоромы новые артельщики справить обещались, двор обширный огородить, с амбарами да хлевами. Ну, и что теперича? Куда жену молодую вести, как в глаза людям смотреть? Улетал соколом гордым, а вернулся воробьем щипаным? В приказчиках на побегушках ходить да ждать, пока доля от отца останется? Да и оставит ли он долю в хозяйстве, коли добра беречь да приумножать не умею… И-и-и-эх!

– Может, мать поможет? – понизил голос Середин, глядя в сторону Ксандра.

Кормчий вполне мог и не знать, что мать купца – русалка. – Материнское сердце доброе – сжалится, поможет, чем сумеет. По рекам да омутам, по морям да отмелям добра много всякого лежит… Кстати, ты посылку русалочью сохранил? Ну, помнишь? Тот кусочек зеленого малахита, что я тебе из омута принес, когда сюда плыли? Ну, еще перед поворотом, перед самым устьем Урала? В смысле, реки этой?

– Да, точно… – Купец рывком поднялся.

 – Камень с ладонь размером. На нем руны какие-то были неведомые. Мы еще гадали, что он нам принести должен – удачу или хлопоты лишние?

– Он самый. – Ведун выпрямился рядом, отряхнул штаны. – Отдать бы его надо твоей матушке. Глядишь, в ответ спросить чего можно будет.

– Я так мыслю, нельзя нам отправляться, – начал нервно кусать губу купец. – Некуда. Чего матери скажу? Сберег, не сберег… Видать, отринулись от меня боги. И Похвист, и Стрибог, а уж Макошь и вовсе прогневалась. Ни отцу нельзя показаться, ни невесте любой, ни матери кровной.

– Ты о чем, Любовод? – не понял Середин.

– О посылке той, осколке каменном, – чуть не зарычал купец. – Не в кошеле же мне его носить, не за пазухой! Тяжел больно, неудобен, да и нужды не было.

– Ты яснее выражаться умеешь?

– Да уж чего яснее?! – передернул плечами Любовод. – Не держал я его при себе! В конуре моей он на ладье остался. В сундуке с серебром да прочим добром. Грамотами, списками, дозволениями. На дне ныне покоится. На дне!

– Дык… – кашлянул Олег. – Дык, достать, стало быть, нужно. Чего же ты молчал? О нищете плачешься, а про сундук с серебром молчишь.

– Ну, какое там серебро, – отмахнулся купец. – Растратились мы перед дорогой.