Трость

Единственный сидящий за лошадью приподнял свой длинный волосатый нос из-под чёрного шерстяного снуда и, сузив глаза, улыбчиво и резко ответил на немецком:

– Ты где здесь друга видишь?

Внезапно на лице Корбла растянулась восхищённая улыбка, отчего и на щетинистой рыхлой физиономии крестьянина проявилась столь же восхищённая радость и беспечный смех.

– Ох, извините, милостивый путник, не приметил немецкие усы, ха-ха… Мы тут с другом заплутали немножечко, он сам спит, – Корбл ладонью указал на красно-жёлтую повозку и, сложив руки, как при мольбе, вежливо спросил:

– А не подскажешь ли ты мне, где тут ближайший городок или же деревушка?

– Слышь, Юрген, чего встал? – послышался недовольный зов товарищей.

– Тут заблудшие путники, нужно дорогу подсказать! – мягко ответил Юрген и, чуть снизив тон общения, приподняв спокойные широкие брови, продолжил:

– Мы как раз направляемся из нужного вам городка – в пяти милях отсюда стоит Мюлу?з. Там вас радушно встретят, в этом не сомневайтесь, но лучше дальше, чем Дижон, не соваться, а то нос прикусят.

Пока крестьянин говорил всё это, указывая своими тонкими пальцами то на старика, то на повозку, то в сторону, откуда и приехал, Корбл немым взглядом рассматривал скалистые горы, возле которых, небрежно порхая, веселилась стайка оседлых стрижей.

– Я очень благодарен тебе, Юрген, да благословит тебя и твоих друзей Бог. Доброго вам пути!

Корбл свободно кивнул крестьянину, на что тот, поправив свой коричневый тулуп, ответил тем же. Но буквально через секунду Юрген кинул свой косой взгляд на место, где стоял старик с повязкой на ноге, чтобы что-то досказать ему, но Корбл к тому времени куда-то исчез. Лишь стайка стрижей продолжала бессмысленно кружиться над болотцем, из которого шустро, но с прерывистыми волнами вылетел маленький юркий стриж, потянув за собой всю стайку в направлении шумного Мюлуза.

За пять минут эта маленькая юркая птичка долетела до того небольшого торгового городка, чей пошлинный путь проходил через границы Швейцарии и Священной Римской империи. Этот город славился своими быстрыми и оттого неразборчивыми постройками жилых зданий, то высоких – три этажа, то низких – одноэтажных, теснившихся почти вплотную друг с другом.