Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Пытать тебя не будем, просто полежишь тут, в себя придешь… а я после вечерни зайду, и мы нашу беседу продолжим. Гуго! Глаза ей не забудь завязать. И руки привяжи понадежней.

Настоятель явился в подвал сразу же после вечерни, пробрался тайком, словно тать. Осторожно закрыв за собой дверь, посмотрел на распятое на козлах обнаженное женское тело с завязанными плотной черной тряпицей глазами.

– Кто… кто здесь? – уловив шаги, встрепенулась колдунья.

Как восхитительно качнулась при этом ее грудь! Нет, рано еще ее щипцами, рано…

– А ну-ка, иди сюда, милая… – поднимая сутану, пробормотал про себя аббат и, воровато оглянувшись, взгромоздился на козлы…

Он насиловал ведьму недолго, больше просто не хватало мужских сил, да и основное свое наслаждение отец Йозеф получал вовсе не от этого, а от пыток… Бить кнутом это юное податливо-красивое тело, жечь огнем, а потом – раскаленными щипцами… Вот это по-настоящему сладостно, а так…

Сделав свое дело, аббат поправил сутану и, потрепав ведьмочку по щеке, покинул подвал с самой довольной улыбкой на тонких губах.

Еще бы не радоваться! Эта ведь – Марта Ашенбах-Носке – не какая-нибудь оболганная завистливыми соседками деревенская дурочка, а самая настоящая колдунья! Доказательств хватало, многие обращались к «доброй Марте» за помощью: кому кровь заговорить, кому любимого приворотить, кому просто так – погадать на суженого, а кому – и порчу заговором навести! Про порчу, правда, ведьма – еще до кнута – отрицала напрочь, а в остальном призналась сразу, без всяких пыток.

И бабка ее, старуха Носке, тоже была ведунья, а прабабку сожгли на костре. Выходит, не простая ведьма – потомственная. А прикинулась тут дурочкой – мол, не бейте, я все скажу! Скажешь, скажешь, куда ты денешься? А вот чтоб не били – шалишь! Порядок – он и есть порядок, сказано – без пытки нельзя, значит – нельзя. А уж он, отец Йозеф, да такую-то ведьмочку – со всем удовольствием.

– Гуго! Колдунью в каморку отведи – пущай выспится.

Войдя в свою келью, настоятель уселся на большую кровать под сверкающе-желтым шелковым балдахином и, искоса посмотрев на висевшее в углу распятие изысканной миланской работы, посмотрел на недавно зажженные послушником свечи, одна из которых сильно коптила – недоглядел послушник-то, уж придется наложить на него епитимью.