Последняя битва

Купеческие ушкуйники, отчаянно зевая, сдернули с быков причальные канаты. Течение тут же развернуло глубоко сидящий корабль и, ласково покачивая, понесло к совсем близкой Ладоге. Старший Житоложин огляделся, принюхался, прошелся от борта к борту и наконец решил:

– Парус прямой ставьте. Ветерок слабый, но вытянет. Успеем еще веслами намахаться.

Корабельщики засуетились, разбираясь в паутине снастей, что-то отвязали, что-то подкрутили, дружно, все шестеро, взялись за канат – и на передней мачте быстро вырос большой белый прямоугольник, рахитично попытался выпятить грудь, но без особого успеха.

Однако за бортом тут же зажурчало – пусть и слабую, но какую-то тягу он все же давал. А когда ушкуйники подняли парус на вторую мачту – ускорение судна стало заметно даже простым глазом.

Прибрежные наволоки, украшенные сонным, полурастворившимся в дымке табуном, побежали назад, промелькнули над головой три крупные вороны, каркнули, и тут же вместо них появились такие же большие чайки.

– Хорошая примета, – оценил знак Похвиста купец и широко перекрестился.

 – Кабы такой ветер да все время – так за полмесяца бы и дошли.

Ушкуй выкатился в Ладогу, повернул нос на юг, легко и непринужденно разрезая пологие волны. Ушкуйники, закрепив канаты, натянули между мачтами потрепанный полотняный тент и развалились на палубе, не подстелив даже тюфяков. Вскоре все они дружно засопели.

– Моряк спит, зарплата идет, – усмехнулся Андрей. – Вот, работнички. Пахом, вы тоже себе спальное место возле моей каюты организуйте.

Внутри места так мало, что к себе пустить не смогу, даже если бы и захотел.

– Ничто, княже, – кивнул дядька. – Чай, не зима на улице. На воздухе токмо свежее.

Под попутным ветром ушкуй еще до вечера домчался до Невы. Однако в темноте входить в реку с быстрым течением купцы не рискнули, переночевали под грозными стенами Орешка. С рассветом посадили шестерых корабельщиков на весла, вышли на стремнину и уже через полдня вышли в Финский залив. На мачту взметнулись все паруса: два прямых, два косых, и еще два мелких треугольника перед самым бушпритом.

Ушкуй весь напрягся, задрожал и стремительно, словно на рысях, помчался на запад.

Кормчий – опоясанный красным шелковым шнуром седовласый сухощавый старик с длинной белой путаной бородой, в серой рубахе, коричневых шароварах и лаптях – непрерывно шевеля губами, поглядывал то на небо, то по сторонам, время от времени записывал угольком что-то неведомое на борту рядом с собой.