Легион: Рим должен пасть. Карфаген атакует. Ганнибал Великий

«Жаль только, не удалось положить себе в карман сэкономленные деньги», – снова подумал Федор и вспомнил жадного толстяка-квестора по имени Нумерий Манций Вольциус. Представил его слащавую рожу и даже сплюнул на камни мостовой.

«Чтоб тебе пусто было! – мысленно пожелал он хранителю казны, расстраиваясь еще сильнее. – Чтоб тебя Памплоний поймал на взятках и приказал забить палками! А лучше – острый пилум тебе в анус, сука!»

– Ну, а теперь куда? – спросил уже вслух Федор низкорослого Квинта, пытаясь отогнать подальше черные мысли.

Тот, перекинув ремень ножен с мечом через наплечник только что купленного и незамедлительно надетого панциря с ламбрекенами, явно красовался перед двумя крестьянками, покупавшими кур в лавке на другой стороне рыночного прохода. Крестьянки его заметили, а одна даже улыбнулась, чем привела самовлюбленного Квинта в восторг до такой степени, что он чуть не позабыл о необходимости посетить еще пару лавок. Так ему захотелось отправиться прямиком в бордель или догнать и зажать эту крестьянку где-нибудь прямо здесь, на задворках рынка, благо подходящих местечек в этом царстве хибар и домишек было предостаточно.

Квинт с неудовольствием перевел свой взгляд на Федора и, возвращаясь в реальность, нехотя ответил:

– Панцири и мечи у нас с тобой уже есть. Значит, нам нужен крепкий скутум и добрый шлем. Поножи на левую ногу. И еще надо прикупить по плащу, мы хоть и не обычная пехота, но на корабле тоже зябко по ночам во время плавания.

– А поножи зачем? – не понял Федор.

– Пойдем, – ухмыльнулся Квинт, проводив полным тоски взглядом крестьянок, которые, так и не дождавшись с его стороны решительных действий, неторопливо покидали торжище, – выберем себе по щиту, там и увидишь.

Они опять прошли поперек весь рынок, расталкивая руками прохожих. Точнее, их распихивал Квинт, проталкивавшийся впереди. Ему не терпелось похвастаться своим новым панцирем. Вид он имел напыщенный и, давая пинка какому-нибудь крестьянину, остановившемуся, чтобы купить корзину яиц, постоянно приговаривал:

– П-шел вон с дороги, деревенщина!

Похоже, Квинт ощущал себя уже не иначе как центурионом, которому дозволено многое.