Эта жестокая грация

Не то чтобы семья Йозефа использовала дар своего сына лишь для собственного обогащения – их бы за это непременно застыдили, – однако на великолепный дом они заработали явно не раздачей льда беднякам, отчего данная тема довольно редко поднималась в разговорах. Из всех способностей Фонте его сила выделялась своей узкой направленностью: прицелиться, заморозить, посмотреть, как скарабео падает, и разбить его на мельчайшие осколки. Из-за специфики его дара сражение могло обернуться достаточно затяжным и выматывающим противостоянием.

После Йозефа выступила Нина, засеменив в центр зала в простом белом наряде. Ее бледная кожа, усыпанная веснушками, казалась практически прозрачной, а щеки заметно порозовели при звуках вежливых и скромных аплодисментов. Она подготовила реквизит – коллекцию маленьких предметов вроде ложек и камней – и задействовала их, чтобы продемонстрировать свою способность деформировать материю, превращать твердое в тягучее и менять форму. Представление получилось весьма увлекательным, но чем охотнее хлопали гости, тем краснее становились щечки Нины, и вскоре тон ее лица практически сравнялся с волосами цвета «клубничный блонд».

Следующий исполнитель пропустил свой выход.

Томо проверял свои записи и вглядывался в тени, разыскивая того, кто продемонстрирует свой дар, а Алесса тем временем посматривала на темные проходы над сверкающими гирляндами.

Внезапно краем глаза заметила движение. Солдаты носили синюю форму, а официанты – черную, потому на третьем этаже никого не могло находиться, особенно в белом, особенно в столь поздний час.

– Калеб Топоровский? – выкрикнул Томо чуть громче, и Алесса обратила свое внимание на происходящее в зале.

Калеб с очевидным раздражением прервал свой разговор с симпатичным пареньком, сидящим за ближайшим столом.

Алесса сморщила нос.

Рыжеволосый и голубоглазый Калеб с идеальным загаром был практически до неприличия красив, если вам нравятся самодовольные мерзавцы. В первую их встречу Алессе только-только исполнилось тринадцать, а он к тому времени уже достиг пятнадцати лет.

И хотя пропасть между восемнадцатью и двадцатью казалась не такой уж существенной, она не могла избавиться от ощущения, будто Калеб по-прежнему видел в ней назойливого ребенка, с которым его заставляли общаться. С другой стороны, он так думал едва ли не о каждом человеке, так что, вероятно, его неприязнь не носила личного характера.

Калеб не торопясь прошествовал на середину платформы.