Дикое поле

 – После сытного и хорошего отдыха в родном кочевье и дорога становится короче, и кони быстрее бегут, и усталость позже наступает.

– Наплел-то, наплел, – хмыкнув, покачал головой гость, допил чай, пожал плечами. – Впрочем, все одно сентябрь… До жатвы не успеем, а посевная не скоро. Черт с тобой, празднуйте.

Алги-мурза предпочел не заметить ничего обидного в его словах, снова взялся за кувшин и аккуратно, ровно наполовину наполнил пиалу гостя ароматным напитком. Ничего, дорогой Менги-стр, сейчас ты увидишь очень приятное зрелище.

Чаепитие растянулось надолго – невольница меняла кувшин на горячий четыре раза. И хотя русский оказался никудышным собеседником – все больше молчал, бессмысленно уставясь прямо перед собой, и лишь изредка похваливал крепко заваренный чай, – предвкушение мести превратило для Алги-мурзы ожидание в немалое удовольствие.

Наконец, полог шатра откинулся, за ним появился почтительно склонившийся старик, и хозяин поднялся:

– Вот и угощение готово. В нашем кочевье всегда рады дорогому гостю.

Накрытый на улице дастархан мало отличался от убранства шатра: те же выстеленные на землю ковры, небольшое возвышение для хозяина стойбища. Разве только вместо медных кувшинов стояли глиняные крынки, да пиалы были не фарфоровые, а деревянные. Воины стойбища толпились у шатров, не смея приблизиться к скудному угощению до разрешения господина. Таковыми, впрочем, являлись все мужчины, начиная с тех, у кого только пробился на верхней губе нежный пушок, и заканчивая стариками, что вот-вот начнут ронять потяжелевшую саблю из рук.

Детей и татарских женщин видно не было, а вот сбившиеся в кучку юные полонянки, одетые кто в еще сарафаны или платья со множеством юбок, в высоких убрусах или платках, а кто уже в шаровары и мужские полотняные рубахи или короткие курточки, с испугом смотрели по сторонам, пытаясь угадать, что ждет их на этот раз.

Алги-мурза неспешно подошел к возвышению и опять долго и тщательно усаживался на почетном месте. Потом жестом пригласил гостя опуститься от себя по правую руку, взмахом руки предложил прочим соплеменникам занимать места.

Потом наполнил кумысом чашу гостя, свою, поднял перед собой:

– Как хорошо оказаться в родном кочевье. Здесь и воздух сочнее, и небо выше, и кумыс слаще.

Он отпил немного перебродившего кобыльего молока, наслаждаясь его кисловатым, прогоняющим жажду привкусом и трудно передаваемой словами щекотливостью – словно пенится по языку перекат горного ручейка.