Атаман. Воевода. Новая Орда. Крестовый поход

Вот резко залаял пес… взвизгнул, замолк.

Серафима с тревогой посмотрела на дверь, привстала…

Егор махнул рукой – сиди, я пойду, открою.

Никакие предчувствия его в этот момент не обуяли, ни о чем таком нехорошем не думалось, да и что такое могло случиться еще, когда – «Нет! Никогда». То есть, если верить темноглазенькой кудеснице Серафиме – всю оставшуюся жизнь здесь, в пятнадцатом веке, сидеть придется. Ага!

Нет, показалось. Никого во дворе не было. Вожников распахнул дверь, выглянул… и, получив поленом по лбу, тяжело осел наземь.

– Да говорю же, не в детинец его поволокли, а на чью-то усадьбу, – волнуясь, убеждал Федька. – Я запомнил – куда.

– И большая усадьба? – задумчиво осведомился Чугреев. – Народу-то много в ней?

– Да не усмотрел я, сколь в ней народу. А усадьба сама не так уж и велика… но ограда высокая. Эх, дядько Антип, чтоб мне пораньше-то тебя встретить! Как раз бы и перехватили лиходеев по пути.

– Ага, перехватили – вдвоем-то?

Антип скривился, и Федька сконфуженно замолк, припоминая, как совсем случайно, отправившись на заутрене в дальнюю церкву – просто из любопытства, хотелось посмотреть храм – вдруг столкнулся с неведомыми людьми, тащившими под руки какую-то растрепанную черноглазую девицу и парня без признаков жизни.

– Люди, так мыслю, ратные – парняги все, как на подбор, дюжие, рослые, – вспомнив важное, промолвил Федька.

– Ну, вот, – высморкавшись, буркнул Чугреев. – А ты говоришь – вдвоем!

– Так они потом из этой усадебки-то – вышли. В детинец ушли.

– Это ты проследил, что в детинец?

– Не… подумалось так.

– Подумалось ему, – Антип сплюнул и грязно выругался. – Эх, Егор, Егор – и чего тебя ночью-то понесло куда-то? Со мной хотя б посоветовался. Вот дурень-то!

– Он же предупредил, чтоб не искали.

– Я и говорю – дурень. Наверняка к девке той пошел, с которой его, ты говоришь, тащили. А там… там всякое могло быть. Хяргова-то усадебка на отшибе, глуха, – Чугреев покачал головой и задумался, поглядывая на светлеющее небо.

Где-то на том берегу, за Шексной, занималась заря, играли на вершинах сосен и елей золотисто-рыжие сполохи, первые солнечные лучи разгоняли туман, по всему чувствовалось, что денек выдастся погожий, по-настоящему весенний.