Голубка и ворон

Большинство других домов практиковало публичное обезглавливание. В ее собственном доме, где тщательно поддерживался образ мира, людей, у которых обнаруживались магические способности, отводили в священное гнездо, и только ее отец, жрецы и сам Аэтиос становились свидетелями умерщвления.

Сидя на небесном мосте и пытаясь вырвать человека из лап смерти, Лиана недоумевала, как могли люди в своей приверженности богам счесть ее магию скверной. В действительности это дар Аэтиоса. Чем иначе объяснить, отчего он сияет, точно солнечные лучи в погожий день? Однако это не отменяло факта, что если посторонний увидит ее за этим действом, ее ждет неминуемая смерть.

– Ааах, – простонал низкий голос.

Лиана поспешно отдернула руки и открыла глаза.

– Кто?

Юноша снова заговорил. На этот раз он заморгал, его лазурного цвета радужки сверкнули раз, другой, сфокусировались на ее лице – и увидели его. Лишь встретившись с незнакомцем взглядом, Лиана поняла, что он вовсе не старик.

До ее слуха долетел характерный звук натягиваемой тугой тетивы лука, и Лиана повернулась к Кэсси и вскинула руку вверх, приказывая подруге остановиться.

– Он видел твое лицо, – мрачно пробормотала та.

– Я не для того его спасала, чтобы тут же убить.

Кэсси расширила вопрошающие глаза, удерживая лук наготове, чтобы нанести удар.

– Кроме того, он был без сознания и ничего, кроме лица, не видел.

– Значит, пора нам убираться отсюда, пока он не сообразил, что к чему.

Лиана повернулась к ворону и посмотрела на его ожоги, мысленно вернувшись к раздробленным костям в крыльях. Сам по себе он не исцелится и никогда не сможет летать. Если они покинут юношу прямо сейчас, он останется живым мертвецом, которому не суждено больше парить в небесах.

– Что, если мы отнесем его куда-нибудь? И спрячем?

– А что потом? – спросила Кэсси, всегда привыкшая полагаться на логику, в отличие от Лианы, которая действовала по воле сердца и инстинктов.

Лиана знала, что это рискованно, опасно, безрассудно. Но ее колени уже пропитались кровью незнакомца, а уши только и делали, что прислушивались к каждому сдавленному вдоху, и она просто не могла поступить благоразумно и улететь прочь. У нее в груди, глубоко-глубоко, что-то бурлило и покалывало, как тепловатое шампанское.