Токио. Долго и счастливо

Глори презирает его и скорее поймает голыми руками рвоту, чем заговорит с ним. И неудивительно: он – самый настоящий разлучник семей и, кажется, помешан на азиатках. К тому же познакомились они с мамой Глори на «Фейсбук Маркетплейс». Вот так. – Мне придется с ним говорить. – Вот он уже машет рукой.

– Поняла тебя. – Нура достает телефон и звонит Глори по громкой связи.

Вылезая из машины, Глори снимает трубку.

– Привет, что-то срочное? – Она проходит мимо стоматолога, не произнося ни слова и даже не глядя на него.

– Да, очень, – отвечает Нура. Глори уже прошла полпути. Стоматолог в машине. – Сзади эти штаны смотрятся еще хуже.

Глори открывает входную дверь.

– Да иди ты, – произносит она, но в ее голосе ни капли гнева. Дверь закрывается.

– В целости и сохранности? – спрашивает Нура.

– В целости и сохранности. Люблю тебя.

– И я тебя люблю. – И обе вешают трубку.

Затем следует очередь Хансани. Дом в стиле «крафтсман» по всему периметру огибает терраса.

– У тебя добрая, прекрасная душа, Нура, – говорит она, открывая дверь.

Нура делает вид, что разглядывает ногти.

– На твоем месте я бы не стала никому об этом рассказывать. Я буду все отрицать, и тогда тебя назовут врушкой. И мне будет за тебя стыдно.

Хансани хихикает и убегает по дорожке к дому.

Мы уезжаем. Нура мчится по улицам Маунт-Шасты. Ее манера водить – нечто среднее между «Марио Карт» и GTA. За это ленивое воскресенье я уже трижды хваталась за потолочную ручку.

– Я не видела тебя такой молчаливой с тех самых пор, как ты рассталась с тем-чье-имя-нельзя-называть-вслух.

Она имеет в виду Фореста. Когда я узнала, что он мне изменил, он назвал меня «эмоционально неуравновешенной». А я его – мешком с крысами, замаскированным под человека. И вообще не жалею. У нас все равно ничего бы не вышло: ему нравятся девушки, которые не пользуются косметикой. А мне нравятся парни, которые не указывают девушкам, что им делать со своим телом.

Но причина моего мрачного вида совсем не Форест. Я пытаюсь убедить себя, что письмо просто не дошло до отца. Но оправдываю его я уже не впервые. На протяжении восемнадцати лет я повторяла себе, как мантру: Если бы он знал о твоем существовании, то любил бы тебя. Я могла бы рассказать об этом Нуре, но говорю совершенно другое:

– Просто пытаюсь пережить эту поездку. – Мои губы растягиваются в фальшивую улыбку. – Без обид.

Она поджимает губы.