Любимый незнакомец

Такой бумажный цветок, их часто продают прямо на улицах. Он подарил ей его. Когда цветок изнашивался, он всякий раз покупал ей новый.

– Ясно, – сдержанно проронил он, и она, вздохнув, снова взялась за записи. Почерк у нее был изящным, разборчивым, рука скользила по бумаге так, словно Дани подписывала приглашения на прием, а не составляла описания мертвецов. Наконец она отложила блокнот со своими записями и вписала несколько строк в книгу, которую Мэлоун счел официальным реестром.

Он ни о чем не спрашивал – решил, что ему совсем не обязательно знать все в подробностях.

Но когда они наконец сняли с «Ивана» его пальто и обрядили в чистые штаны и рубашку, Дани вырвала из своего блокнота верхний листок и сунула мертвецу в нагрудный карман.

– А это зачем? – нахмурился Мэлоун.

– Я записываю их истории – без лишних подробностей – и кладу им в карман.

– Для чего?

– Никто не скажет ни единого слова над их безымянными могилами. Это их надгробная речь.

– Это часть вашей работы?

– Нет.

Мистер Раус и его работники, которые забирают тела для погребения, наверняка считают меня сумасшедшей. Может, они выбрасывают листки, которые я прячу мертвецам в карманы. Но мне так легче. Я веду записи, так что если однажды… кто-то станет их искать, их можно будет найти.

– Бог мой, Дани.

– Вы только это и говорите, Майкл.

– Да. Действительно. Не знаю, что тут еще сказать.

– Придется ему остаться в этих старых ботинках. Тут я ничем не могу помочь. Только взгляните на его несчастные пальцы, – печально проговорила она.

Ему совсем не хотелось смотреть на пальцы мертвеца, торчавшие сквозь дыры в его башмаках, но он повиновался, взглянул и тут же проклял себя за это.

– Давайте продолжим, – предложил он, и Дани послушалась.

Она пришивала недостающие пуговицы, смывала грязь с мертвых обледеневших лиц, приглаживала спутанные волосы. Они перекатили на бок еще одного мужчину, такого же грязного, как и первый, Иван, одну за другой сняли с него все одежки, надели взамен чистую рубашку, застегнули ее на все пуговицы и заправили в чистые штаны.

– Кажется, его звали Уолли. Вряд ли это его фамилия или имя. Он любил регтайм и вечно его насвистывал. Уолли-свистун. – Она сделала запись в своем блокноте, сунула в нагрудный карман Уолли его надгробное слово и двинулась дальше.

Несчастный Уолли, в отличие от Ивана, не имел даже плохонькой обуви, и Мэлоун как мог старался не смотреть на его босые ноги.