Женщина с большой буквы "Ж"

 Про детство

Так, пора писать мемуары. Рассказываю про детство.

Мне четыре года. Я большая: с этой зимы мне повязывают шарф узлом наперёд и разрешают одной ходить по квартире.

Плутать в её сумеречных коридорах очень интересно: на стене висит полуразобранный велосипед дяди Серёжи, и я восторженно кручу огромное колесо со спущенной шиной. Мне представляется, что это колесо обозрения. Если с помощью клея приделать к нему оловянных солдатиков, то… Да знаю, знаю! Папа поссорится из-за меня с дядей Серёжей, и тот не позовёт его смотреть телепередачу «Кабачок „13 стульев“».

А когда папа остаётся без «Стульев», я остаюсь без компота.

В углу белым айсбергом возвышается холодильник бабы Шуры. Туда строго-настрого запрещено лазить. А я и не лажу: там все равно ничего нет, кроме половины старого батона и каких-то свечек в картонной коробке. Баба Шура их очень бережёт и не использует, даже когда отключают электричество.

На прошлой неделе у неё был день рождения. Баба Шура испекла торт со сливочным кремом и выставила его на подоконник – пропитываться.

Пока гости пили за здоровье именинницы, я тихонечко прокралась на кухню и навтыкала в торт бабы-Шурины свечи.

Брать спички мне не разрешали, поэтому я позвала маму:

– Пойдём! Надо зажечь свечки и сказать бабе Шуре, чтобы она их задула!

Мама неохотно оторвалась от разговора о праздничных наборах и пошла со мной на кухню.

Увидев моё произведение, мама очень ругалась (правда, шёпотом, чтобы никто не услышал), потом долго залепливала кремом дырки от свечек.

Про то, что случилось, она никому не сказала («А то бы гости торт есть не стали») и в тот же день купила бабе Шуре новые свечки. Только почему-то не в хозяйственном, а в аптеке.

Ещё в коридоре стоит вешалка с пальто. Если на неё долго смотреть, то поймёшь, что это рожа индейца. Я его боюсь и всегда прохожу мимо как можно скорее. Над ним, на верхней полке, белеет заячья шапка – это маленькое привидение, младенец-грудничок. Летать оно пока не умеет, но я знаю: скоро научится.

А под вешалкой храпит Николай Петрович, сапожник из мастерской при ЖЭКе. Он опять «нажрался» и «не донёс себя до койки». Я люблю, когда он нажирается. Он тогда либо поёт «Едут, едут по Берлину наши казаки», либо спит. А когда он спит, я могу безнаказанно стырить у него резиновый клей, чтобы приклеить на велосипедную шину моих солдатиков. И бог с ним, с компотом. Баба Шура обещала меня ирисками угостить.

5.