Пески. Потомки джиннов

Подсев к незнакомке, я протянула ей пузырёк с жидкостью, нитки и иглу. Женщина робко отвернула ворот моего халата и, смочив пальцы, принялась осторожно смывать запёкшуюся кровь. Кожу сразу защипало, но я не обращала внимания, а разглядывала в тусклом свете лампы склонившееся ко мне лицо, пытаясь отыскать в нём знакомые черты.

– Ты выпила, – проговорила она тихо. – Я чувствую по запаху. Спиртное разжижает кровь, вот она снова и выступила. Зашивать ничего не надо, только перевязать… и осторожнее пока с выпивкой.

То, как она произнесла последнее слово, убедило меня окончательно. Конечно, акцент сгладился за годы скитаний, но только у нас в Пыль-Тропе о питье говорят, будто сглатывая сухой комок. Напевные интонации тоже не оставляли сомнений. Я распознала бы этот выговор – мой собственный – даже среди шумного базарного разноголосия.

– В бреду ты обратилась ко мне по имени! – выпалила я, не успев смутиться. – Это имя моей матери – Захия аль-Хайза… – Я пристально глянула в глаза собеседнице.

 – До замужества – Захия аль-Фади.

Лицо женщины сморщилось, как от удара. Отшатнувшись, она отпустила ворот моего халата и прижала ладони к губам, сдерживая изумлённый рыдающий вздох.

Наверное, стоило оставить её в покое, дать прийти в себя, но я по-прежнему не могла оторвать глаз.

– Значит, ты Амани, – сдавленно выдохнула она наконец. Затем сердито тряхнула головой – у нас в песках женщины не плачут. – Вылитая Захия в твои годы.

 – Мне и раньше приходилось такое слышать. Незнакомка протянула руку, словно хотела меня потрогать. Глаза её были полны слёз. – Я как будто снова в Пыль-Тропе… в тот день, когда прощалась с сестрой.

– Что? – Я отдёрнулась, не дав её пальцам прикоснуться к щеке. – Ты… Сафия аль-Фади?

Только теперь стало ясно, что так странно притягивало меня в её лице. Сходство с моей матерью, столь очевидное во мне, проглядывало и в чертах этой женщины. Средняя из трёх сестёр аль-Фади, младше тётушки Фарры, она первая сбежала из нашего Захолустья и постылого жениха, чтобы самой строить свою жизнь.

Та самая, к которой так мечтала уехать моя мать и я сама, когда покинула Пыль-Тропу – до того как предпочла Жиня и мятежников.

– Ты же уехала в Изман, – растерянно проговорила я.

– Да, в Изман… – Она вдруг отвернулась и засуетилась, перебирая бутылочки в целительском сундуке и окидывая их быстрым, опытным взглядом.