Рукопись несбывшихся ожиданий. Поступление

И да, я считаю её испытанием, так как любая жизнь, прежде всего, боль. Я же при этом словно погрузилась в неё целиком и полностью. Несмотря на старания опытного мага-целителя, моё здоровье оставляло желать лучшего. Из-за травмы головы я не помнила своего прошлого и с трудом шевелилась. Любое мало-мальски неосторожное движение заканчивалось ощущением, будто я стою под главным колоколом на звоннице. О том, чтобы связно говорить, казалось можно только мечтать. Но при этом я мыслила. Я прекрасно осознавала себя и то, какую ненависть вызываю одним своим существованием.

– Ох-хо-хо, да сколько ж можно энту подмывать? – в очередной раз заворчала сиделка при лазарете – бабка с грубыми чертами лица и вечно выбивающимися из-под чепчика седыми патлами. – Сдохла б уже окаянная.

Её помощница, молоденькая, но некрасивая девчушка лет тринадцати, скосила настороженный взгляд сперва на меня, затем на бабку. И, так как ещё не очерствела сердцем, миролюбиво сказала:

– Пусть живёт. То и доктор Адамс говорит.

– Дура малолетняя! Дохтур наш то говорит, так как ему студиозам есть что показывать, – заворчала пуще прежнего карга-сиделка.

– Ох-ти, да зачем же ему это?

– Имя громкое нарабатывает, – небрежно водя по мне грязной тряпкой, просипела женщина и веско добавила. – Я таких дохтуров уже не раз видывала. Коли пришёл в лазарет молодчик с горящим взглядом и в каждой бочке он затычка, так, значит, вскоре взлетит. В частные дохтуры пойдёт деньги грести.

Девчушка ничего не ответила. Только мордашка у неё жалостливой стала, а после, по тёмному времени, пришла она ко мне с миской жидкого супчика в руках.

– Ты кушай-кушай. Глядишь и поправишься.

Наверное, только благодаря этой девочке я выжила в том аду, в котором оказалась. Её забота была для меня тем лучиком света, к которому невольно тянешься. Только одна она в меня верила, и постепенно мне действительно сделалось лучше. Головная боль медленно, но верно начала отпускать, а вместе с тем ко мне вернулась жизнь.

– По-прежнему никаких воспоминаний? – осведомился доктор Адамс, когда в очередной раз остановился возле моего соломенного матраца. На него меня перевели с полмесяца назад, когда одновременно с наступлением декабрьских морозов ажиотаж вокруг моего проломленного черепа стих. Комфортную кровать я вынужденно уступила гончару, украдкой сунувшему этому самому доктору несколько монет, а меня определили вот сюда – спать на холодном полу.