Герой на подработке. Без царя в голове

Хотя мы тренировались в укромном уголке зала, наше занятие всё равно привлекло внимание ближайшего окружения градоправителя Вцалбукута. И вскоре мне дали понять, что со мной желают говорить. Так что, закончив попытку вальсировать, я вместе с не отставшей от меня Элдри подошёл к головному столу, где, соответственно своему последнему занятию, сделал светский поклон. Такой галантный, что за него мне бы точно светил высший балл на экзамене.

– Вот урод, – разом сбивая с меня спесь, достаточно громко и с хорошо слышимым в голосе презрением шепнула старшая дочь градоправителя младшей.

Жители Северного Беспредела, как я уже знал, поголовно обладали волосами льняного оттенка и цветом глаз как у меня. И потому, в силу сложившейся политики и ненависти двух народов друг к другу, эталоном красоты на землях Диграстана считались кареглазые жгучие брюнеты. Понятное дело, что таких идеалов эти земли рождали не так много. И пусть с цветом волос мне повезло (в отличие от Данрадских в них не было ни единого предательского светло-золотистого волоска), но одно дело обладать просто серой и даже светло-синей радужной оболочкой, а другое – специфично ярко-голубой вражеской.

– Зато он прилично воспитан, – холодно произнесла мать девушки – красивая, но уже увядающая женщина, определённо происходящая из высшей аристократии.

Своими словами она намеревались дать понять дочери, что той стоит вести себя на порядок скромнее.

– Как вас зовут, юноша?

– Морьяр, миледи.

– Из какого вы рода?

Ответить на её вопрос я мог только то, что нет у меня никакого рода. Но отчего-то мне по пьяни не захотелось произносить такое. Даже неистово презираемый мною Засланец рассказывал о своей родне, а потому, подумав, что раз именем я всё равно уже обзавёлся, а, значит, вот оно – время расширять собственную легенду, я сказал:

– Из ремесленников.

– И чем он занимался?

– Он был красильщиком посуды, миледи.

Данрад ответу внимал с кривой, но очень довольной улыбкой на лице. Ему давно хотелось выяснить подобные нюансы моего прошлого, но во время любого оживлённого разговора о детстве я завсегда молчал как рыба.