Один лишний труп

Вильям Фицаллан был обязан ему должностью шерифа Шрусбери и все же посмел захватить замок и удерживать его от имени Матильды. Фальк Эдни, крупнейший из вассалов Фицаллана, не только потворствовал этой измене, но и всем сердцем поддержал своего вероломного сеньора. А Гесден… Теперь все проклятия, что изрыгали его уста, обратятся против него самого. Остальные просто пешки, марионетки, и если для пользы дела придется пустить их в расход, то так тому и быть.

– Как я слышал, – сказал Прескот, – в городе поговаривают, что Фицаллан успел отослать жену и детей до того, как мы перекрыли дорогу на север.

Но у Эдни тоже есть ребенок, дочь, и говорят, что она по-прежнему в городе. Они заблаговременно удалили всех женщин из замка.

Прескот сам был родом из этого графства и всех местных баронов знал, по меньшей мере, по имени.

– Дочь Эдни с детских лет обручена с Хью, сыном Роберта Берингара из Мэзбери, что у Освестри, – продолжал он. – Их земли граничат. Я потому упоминаю об этом, ваша милость, что это тот самый человек, который сейчас дожидается аудиенции.

Используйте его, как сочтете нужным, но знайте, что до сего дня он был приспешником Фицаллана, а стало быть, врагом вашей милости. Так что решайте сами. Если он задумал переметнуться на вашу сторону, это очень хорошо, ибо у него под началом немало людей и он может нам пригодиться, но я бы не стал слишком ему доверять.

Офицер стражи вошел в шатер и замер, ожидая, когда ему разрешат говорить. Это был Адам Курсель, правая рука Прескота, виднейший его вассал, в свои тридцать лет уже повидавший немало сражений.

– Двое дожидаются аудиенции у вашей милости, – заговорил Курсель, когда король обернулся, давая понять, что увидел его, – в том числе леди. Не соблаговолите ли вы принять ее первой? Она еще нигде не устроилась на ночь, и ввиду позднего часа… Эта молодая леди говорит, что ее имя Элин Сивард и она недавно похоронила отца, который всегда был вашим сторонником.

– Время нас поджимает, – отозвался король.

 – Пусть войдут вместе, а леди будет говорить первой.

Курсель за руку ввел в королевский шатер девушку, выказывая ей всяческие знаки внимания и восхищения, которых она, несомненно, заслуживала. Девушка была стройна, и, вероятно, ей было не больше восемнадцати лет. Строгое траурное облачение – белая шапочка и плат, из-под которого выбилось несколько прядей золотистых волос, – лишь подчеркивало очарование юности и придавало ей трогательный вид.