Монаший капюшон

Брат Петр любовно поливал тушку густым винным соусом, добавляя по щепотке розмарин и руту, когда на кухне появился приор Роберт – царственно величественный и суровый, как сам Папа. Возвышаясь над кухонным горшком, он вдохнул дразнящий запах, и алебастровые его ноздри затрепетали. Он окинул блюдо якобы безразличным взором и нашел вид его столь же пленительным, как и аромат. Брат Петр опустил глаза, чтобы скрыть досаду, ясно читавшуюся на его лице, и с удвоенным усердием принялся колдовать над блюдом, надеясь, что приор не обладает столь утонченным вкусом, чтобы до конца оценить это лакомство.

Пустая надежда – Роберт был настолько зачарован чудесным запахом, что едва было не отказался от своего великодушного намерения, однако все же решил, что манор Малийли стоил такой жертвы.

– До меня дошел слух, – произнес приор, – что наш гость, поселившийся в доме у мельничного ручья, захворал и лишился аппетита. Отрежь кусочек от этой птицы, брат Петр, и пошли его больному вместе с моими наилучшими пожеланиями, в дополнение к обычному обеду.

Очисти блюдо от костей и отправь ему в одном из моих судков. Может быть, это его соблазнит, раз беднягу не тянет к повседневной пище, к тому же знак внимания будет ему приятен. – Роберт даже снизошел до того, что заметил, и вполне искренне: – Пахнет превосходно.

– Стараюсь, – выдавил из себя брат Петр, уже жалея о том, что приложил столько усердия.

– Как все мы, – строго заявил приор Роберт, – ибо таков наш долг. – И с этими словами он вышел – так же, как и вошел, в прекрасном настроении, довольный и собой, и тем, как складываются дела.

Брат Петр проводил его сердитым взглядом из-под насупленных бровей и сорвал свое раздражение на двух поварятах, выбранив их за то, что они вечно суют нос куда не следует, вместо того чтобы живо выполнять то, что им велено. Однако брат Петр не мог ослушаться приора – он поступил так, как ему было сказано, но при этом проследил за тем, чтобы Бонелу достался самый лучший кусок, обильно сдобренный соусом.

– Аппетит потерял, надо же, – пробурчал повар, сняв последнюю пробу, вполне удовлетворенный собственным искусством. – Да такое блюдо хоть кого со смертного одра поднимет, он все уплетет, до последнего кусочка!

По дороге в трапезную брат Кадфаэль приметил Эльфрика, который, выйдя из аббатской кухни, быстрым шагом направлялся к воротам. Он нес деревянный поднос с высоким ободом, уставленный закрытыми судками.