Из огня и пепла

Я вторгся в её владения и неспешный ритм работы, спросив про женщину, которую доставили сюда после пожара.

– Приёмные часы давно закончились. – С искренним сожалением ответила она. Как и я, эта медсестра не успела зачерстветь после всего, что приходилось видеть по долгу службы.

– Не могли бы вы пустить меня к ней всего на минуту?

– Вы её родственник?

– Я тот пожарный, что вытащил её из здания. – Зачем-то уведомил я, будто этот факт точно поможет мне прорвать железную оборону. И я был прав.

Усталые морщинки у глаз, в которых скомкались остатки косметики, чуть разгладились, а в глазах заблестели участливые искорки.

Она воровато огляделась по сторонам, словно собиралась продать мне залежи наркотиков из больничных запасов, и тихо произнесла:

– Только на пять минут.

В полупустых коридорах не осталось и следа от дневной суматохи. Сновали лишь одинокие санитары и медсёстры, иногда встречался солидного вида врач в белом халате, властитель ночной смены. Пока добрая женщина вела меня по лабиринтам больницы на третий этаж, я спросил её, не попадался ли ей на глаза форменный китель пожарного.

– Простите, к нам столько всего попадает, за всем не уследишь. Но я поспрашиваю у дневной смены, может, его кто припомнит.

У одной из палат в отделении интенсивной терапии она остановилась и напомнила, будто меня мучили приступы Альцгеймера:

– Пять минут.

Она тут же исчезла в привычном ареале обитания, а мне понадобилось пару глубоких вздохов, прежде чем открыть дверь. Меня тут же укутало одеялом запахов, в котором отчётливо слышались нотки давно потухшего пожара.

Мой нос давно настроен на эту волну и наверняка сумеет учуять, как загорается спичка с расстояния в несколько сотен метров. Ну, прямо акула, которую манит капля крови в толще безбрежных вод.

В одноместной палате было слишком одиноко. Одинокий стул в углу, одинокая койка, в которой свернулась та самая женщина, что утром сворачивалась на моих руках. Её бледность сливалась с больничными простынями и бездушным цветом стен, но даже в приглушённом свете покрасневшие участки кожи, слегка виднеющиеся за повязкой на лице, вносили хоть какое-то подобие красок на белоснежный холст.

Я вошёл тихо, почти беззвучно в своих громоздких ботинках, но она тут же почувствовала присутствие чужака. Вышла из дрёмы, приоткрыла глаза и прищурилась, словно в лицо ей били свечения десятков прожекторов. Несмотря на увечья, которыми одарил её огонь, я не мог не признать, что она красива.