Театр

Как сказать ей, наивной девочке, не знающей мира за пределами этих стен? Как объяснить?

– Ты не любишь овсянку? – заботливо спросила Сэрина, – Зато это очень полезно. Тебе нужно кушать больше, чтобы скорее поправиться!

И я снова ничего ей не отвечу.

После этого никто больше не приносил подносы с едой в мою комнату. Сэрине всё объяснила Тинара, так что днём она снова пришла, заплаканная и несчастная. Зачем-то обняла меня и шмыгнула носом.

– Мне так жаль, Иоши.… Так жаль!

Как будто это она виновата в том, что привилегия нормального питания принадлежит богатым людям высших сословий, а мы, дети рабочих, приучаемся к питательным капсулам ещё с детства.

Как будто это она лично придумала ввести эту же систему в Театр с целью экономии денег и времени.

В своих вещах я нахожу белый пенал, пересчитываю капсулы и вспоминаю Коду. Как же мне повезло встретить её в тот злосчастный вечер. «Я-то знаю, где достать ещё….». Да уж, в доме семьи Войелло подобного не водилось.

И всё-таки мне обидно, что Сэрина не знала. Обидно осознавать, что мой мир для кого-то попросту не существует.

Это стало первым чувством, осознанно испытанным мной за долгое время, и впоследствии на него накладывались все остальные.

Дни я проводил с Сэриной: она читала мне любимые книги, показывала свой гербарий и коллекцию отполированного морем стекла. Ей нравилось собирать полевые цветы и расставлять их по дому, бродить по побережью, играть с большим косматым псом, иногда приходящим на старую пристань.

Она очень любила свои лёгкие длинные платья, вьющиеся волосы, ракушки и певчих птиц.

Вечером возвращался Казимир, а я закрывался в комнате, распахивал окно (чтобы слышать море) и засыпал до самого утра. Когда болезнь отступила, пришлось возвращаться к снотворному, и мне ещё понадобилось время, чтобы правильно рассчитать дозировку и не опаздывать к рассвету.

Честер каждое утро ждал в саду. На его коленях лежали два пледа: один он приносил для меня.

Мы гуляли по узким дорожкам (специально сложенным так, чтобы помещалось инвалидное кресло), ходили на утёс или сидели на террасе. Он рассказывал мне про себя и свою семью.

Сначала я думал, что меня тянет к старику потому, что мы похожи –отсутствием воли к жизни и усталостью. Между нами была связь понимания, для которой не понадобились слова. И даже когда я узнал Честера лучше, эта связь никуда не делась.

Хотя разница всё-таки была.