Песни Серебряных Струн. Песнь первая: «Мечта и воля». Часть первая

Дело оставалось за малым – купить эти башмаки у сомневающегося парнишки-сапожника.

– Ну, малец, признавайся – сколько вам за них заплатили?

– Отец говорил, два сильганта…

– Вот тебе пять… А, да пусть даже восемь! – расщедрился франт, и снова зазвенел монетами. – Ты ведь, я вижу, парень умный и начитанный. Говоришь хорошо, и считать – я уверен – не хуже умеешь. Понимаешь же, что восемь серебряных лучше, чем два!

– Лучше, – согласился мальчишка. – И учиться – учусь. И в школе, и у отца.

– Раз всю лавку перестроить хочет – значит, восемь сильгантов лишними в семейной казне не будут, – подсказал теряющий терпение франт, обутый в разные башмаки. – Решайся уже, пока я не ушел!

Паренёк постоял, хмурясь, повертел в пальцах каждую из серебряных монет, и, наконец, решился:

– А, была не была! Авось отец не запорет. Не завтра эти башмаки на свадьбу-то нужны…

– Вот и славно, – просиял знатный франт, – ну-ка, помоги переобуться!

Подмастерье помог, шустро завернул покупку в бумагу, и, сунув в льняную торбу, протянул щедрому покупателю.

– А скажи-ка вот ещё что, юное дарование, – поинтересо- вался тот, забирая мешок. – Чистите ли вы обувь здесь?

– Бывает, что и чистим, – кивнул паренёк. – За медный сорран

– мигом.

– Вот тебе два соррана, – на полную расщедрившийся господин протянул мальчишке медяки, – начисти мои сапоги и – ты меня никогда не видел.

– Как же не видел? А кто же тогда купил в нашей лавке башмаки втридорога?

– Ну мало ли, какой это мог быть щёголь, – картинно пожал плечами господин в золотистых кружевах, протягивая мальчишке ещё один сорран. – Он мог выглядеть вовсе не так, как я!

– Понял, – кивнул подмастерье, забирая монетку. – Слушаюсь! Я мигом!

Быстро сбегав за дверь лавки, он принес небольшую посудину с водой, несколько тряпок и жестянку с сапожным воском, и скоро сапоги молодого франта действительно были под стать всему образу.

– В лучшем виде! – отсалютовал паренек, закончив работу.

– Молодец, – похвалил господин, взъерошил ему волосы на макушке, и отправился дальше, по своим делам.

А дела, казалось, шли как нельзя лучше. Роль обеспеченного господина-артиста удавалась Даану так хорошо, что он уже сам безоговорочно верил в созданный для себя образ.