Ворон Хольмгарда

– Если бы мы могли дойти до чермису и нанести им урон, то показали бы себя не хуже, чем сыновья Альмунда, которые пошли на хазарских вятичей на Упе! – говорил на совете Арнор, и его большие серые глаза блестели от воодушевления. Даже близкие люди редко видели его таким оживленным. – Ведь чермису тоже платят дань хазарам, хоть и собирают ее булгары. Если бы мы пошли туда, то могли бы считать, что сами отомстили хазарам за наших погибших.

– А далеко ли до тех земель? – спрашивали те, кто не был в походе.

Власть Олава конунга заканчивалась на Мерянской реке. То, что дальше на восток, было почти так же неведомо, как тот свет. Конунги Хольмгарда запрещали торговать с теми, кто не платил им дань. Расчет был прост: за куницу в год можно обрести право выменивать серебро, бронзу, хорошие ткани и железные изделия, а кто не желает, пусть ходит в лосиной шкуре. Ватаги ловцов иной раз отваживались забираться на восточный берег, но случались столкновения: тамошние люди не любили «русских», то есть тех, кто платит дань в Хольмгард.

Арнор, Виги, Снэколь, Ульвар и еще кое-кто из их спутников стали вспоминать и подсчитывать. Получалось, что от земель чермису до Бьюрланда они прошлой осенью добирались около месяца.

– Но то ведь мы гребли вверх по реке, суда наши были тяжело нагружены, а людей на веслах было мало! – восклицал Ульвар, по прозвищу Любимец Норн, горячий сторонник широких замыслов. – Если идти вниз по реке, да на легких лодках, то доберемся дней за десять!

– А назад как? – возражал ему Рунольв, человек куда более благоразумный. – Похолодает, пойдет по воде шуга, а нас… у вас лодки будут нагружены – идти по воде станет невозможно! И застрянем мы… вы застрянете в двадцати пеших переходах от дома посреди чужой земли, где вокруг сидят очень злые на вас люди.

– Да что нам эти люди! Дворы вдоль реки можно сжечь, отогнать их подальше в лес, и никто не посмеет к нам сунуться на обратном пути!

– Если все дворы пожечь, самим на снегу ночевать? Не много же вас вернется!

– Уж тебе бы, Ульвар, стоило быть более благоразумным, – язвительно сказал Торфинн.