Источник судьбы

Помня о своем родстве с древними вождями фризов, он был не менее горд, чем Альдхельм, но сильнее чувствовал ответственность за будущее рода, поэтому как следует обдумывал все свои решения и поступки.

– Вот что я тебе скажу! – произнес он наконец и поднял глаза на Рерика. Молодой граф почти годился ему во внуки, но твердо встретил напряженный взгляд из-под косматых седых бровей. Если он сейчас проявит слабость, то покорить этот неуступчивый род будет гораздо труднее, но Рерик чувствовал за собой силу. Ведь и он был прямым потомком конунгов.

Ночь Рерик с хирдманами провели на лугу – даже если бы хозяева пожелали пригласить их в дома, то сотенная дружина не поместилась бы на площадке терпа. Но торфа для костров им выделили, а шатры и припасы у норманнов имелись с собой. К местной мокрой погоде они уже привыкли – из жердей и щитов сооружались небольшие крыши, прикрывающие огонь от мелкого дождя и ветра, дозорные, как всегда, то обходили стан, то травили байки у огня, вспоминая Франкию, Фландрию, иногда даже родные хутора – в Смалёнде, Уппланде, Халогаланде.

Занятые утренними сборами, на пастуха, пробежавшего по тропинке на торп, норманны не обратили внимания. Через некоторое время к ним спустился один из сыновей Эвермода – самый старший, Гамельберт.

– Отец приглашает графа Рерика, – сказал он, сдержанно поздоровавшись. – Пришли кое-какие известия.

– Какие же?

– Он сам вам расскажет.

Оказалось, что пастухи на дальнем лугу, когда рассвело, обнаружили на прибрежном песке корабли, которых там вовсе не было вечером. Они пришли ночью, что само по себе удивительно – ночью ведь вдоль берегов не ходят, чтобы не сесть на мель или не наткнуться на камень. Причем корабли были норманнские, и, по уверениям пастухов, больше походили на боевые, чем на торговые.

– Вот чтоб их тролли взяли! – Рерик с размаху хлопнул себя по бедрам. Положение дел было ясно: еще какой-то морской конунг в поисках добычи высадился на берег. – Сколько их?

– Кого? – Пастух, какой-то из многочисленных юных племянников или двоюродных внуков Эвермода, хлопнул ресницами. Ему было лет четырнадцать или пятнадцать, и одеждой ему служила рубаха из толстой шерсти и овчина, край которой от дождя набрасывался на голову.