Четверо

Ну, вы фотокарточки, фотокарточки посмотрите. Ему ещё язык отрезали…

Введенский пролистал показания Ахметзянова – за следующим листом лежали пять чёрно-белых фотографий. Боковым зрением он заметил, что Охримчук смотрит на него с плохо скрываемым предвкушением.

Вытащил фотографии, взял двумя пальцами одну, вторую, третью, пристально вгляделся. Подробности убийства он уже знал – и даже больше, чем рассказал Охримчук, – но снимков ещё не видел. Рассмотрел четвёртую и пятую – на последней крупным планом была сфотографирована развороченная грудная клетка профессора со стальной звездой.

– Железный вы человек, – продолжил Охримчук, в его взгляде появилась подозрительность. – Даже глазом не моргнули.

– Меня трудно испугать фотокарточками, – сказал Введенский, продолжая рассматривать снимки. – Тело Беляева в морге?

– Да, в местной больнице – её тут совсем недавно построили, это чуть выше, не доходя до шоссе, вы наверняка её проезжали. Я скажу, чтобы вас пропустили.

– Я сам пройду. С кем из местных стоит пообщаться?

– Надо бы, наверное, снова расспросить Ахметзянова – может, забыл что с перепугу, а может, и вы что заметите.

Соседей, конечно. Мы их очень бегло опросили, в папке это есть, да что с них взять – в домике справа полоумный дед живёт, а слева пустой дом, окна заколочены.

– Отпечатки пальцев?

– Их много. Убийца явно не думал об этом. Но они ничего не дали – по крайней мере, здесь, по району. Мы же их сразу в райцентр отправили… Пусто.

– Может, Беляеву угрожали? Может, он с кем-то поссорился?

– Да он и не общался-то толком ни с кем…

– А кто последний видел Беляева живым?

– Да продавщица в продуктовом.

Тоже в папке есть. Тут, в центре, неподалёку. Зашёл хлеба да яиц купить часов в шесть вечера. Тут же, не забывайте, темнеет рано, вам непривычно, наверное.

– Верно. Никак не могу привыкнуть.

– У вас же в Ленинграде ночью всё время светло, да?

– Только в начале лета, – улыбнулся Введенский. – Но да, светло, как днём. Зато здесь очень красивое звёздное небо.

– Здесь всё красивое, – сказал Охримчук, наливая ещё один стакан и хитро поглядывая на Введенского. – Да шучу я, шучу, здесь вода. На службе не пью. Выпейте, у вас же губы совсем пересохли. Разыграть вас хотел, извините уж.

– Спасибо. – Введенский взял придвинутый к нему стакан, понюхал и жадно выпил.

Действительно, вода.

– Слушайте, Николай Степаныч, – замялся Охримчук. – Здорово очень, что руководство прислало вас.