Развеянные чары

Из соседней комнаты донесся голос прощающегося старого бухгалтера:

– Значит, мы можем рассчитывать, что вы вступите в наш клуб, господин капитан, а теперь, когда предстоят выборы нашего президента, вы даете мне слово встать в ряды оппозиции?

– К вашим услугам, – прозвучал ответ Гуго, – само собой разумеется, я примкну к оппозиции. Я считаю своим правилом всегда быть на стороне оппозиции… Это единственная партия, к которой интересно принадлежать. Верьте, вы оказываете мне большую честь.

Бухгалтер ушел, и капитан появился в столовой. Казалось, он намеревался исполнить свое обещание убедить молодую невестку в своих совершенствах и, приблизившись к ней со свойственными ему развязностью и веселостью, хотя и не без доли рыцарской вежливости, произнес:

– Итак, только случаю я обязан удовольствием лицезреть свою любезную невестку, и волей-неволей она должна подарить мне несколько минут. Сами вы, конечно, не предоставите их мне.

Сегодня утром я уже жаловался Рейнгольду на ваше пренебрежение, которого, по-моему, я никоим образом не заслужил.

Он хотел было взять руку Элеоноры, чтобы поцеловать, но она решительно отдернула ее:

– Господин капитан!

– Господин капитан? – возмущенно повторил Гуго. – Нет, Элла, это уж слишком! В качестве вашего деверя я имею полное право требовать дружеского «ты», в котором вы не отказывали когда-то своему кузену и другу детства, но так как вы с первой минуты моего пребывания здесь решительно подчеркиваете официальное обращение на «вы», то и я невольно принял ваш тон.

Однако я не могу вынести «господина капитана», это оскорбление, и я призываю на помощь Рейнгольда. Пусть он скажет, должен ли я в самом деле спокойно выслушивать обращение «господин капитан» из ваших уст.

– Ни в коем случае! – отозвался Рейнгольд, поворачиваясь к двери. – Элла оставит это обращение и вообще отчужденный тон по отношению к тебе.

Я только что настоятельно просил ее об этом.

Он вышел, решительным взглядом приказав молодой женщине остаться, что не укрылось от Гуго.

– Ради Бога, только оставь в стороне свою супружескую власть! Неужели можно приказать быть ласковым? – крикнул он вслед брату, а затем обернулся к Элле и любезно продолжал: – Это было бы вернейшим средством навсегда лишить меня милости в глазах моей прелестной невестки.