Ведуньи

Ее улыбка была как тепло родного очага, которому он никогда не мог противиться. Стоило этой девушке уйти, и он сразу продрог.

Но в ушах у него по-прежнему звучали ее слова, хотя сказаны они были голоском нежным и чистым, как весенняя капель. Он все еще видел перед собой ее милое личико, ее глаза, полные света, и не чувствовал в ней ни капли ночной тьмы. А ее удивительные глаза, казалось, вобрали в себя все оттенки морской воды.

Конечно же, только колдовство могло сделать ее настолько обворожительной.

Так что теперь он околдован. Он чувствовал, как огромен вес этого слова. И уж она-то, разумеется, об этом хорошо знает. Вот она и решила показать ему, какая она на самом деле, насколько она сильна, следуя своим грешным путем. А заодно и напомнила ему о том наказании, которое, несомненно, воспоследует. Дэниел даже отчасти жалел, что она его не прокляла, что он не корчится сейчас от мучительного недуга или от какой-нибудь еще предначертанной ему пытки. Он чувствовал, что все это еще впереди, и ожидание было ему невыносимо, и невыносим был страх перед неизбежными страданиями.

К горлу подкатила тошнота, и он успел отвернуться, чтобы не испачкать рвотой заднюю ногу кобылы. Она, правда, продолжала стоять спокойно, вздрагивая и прислоняясь к нему, когда в низко нависших тучах вспыхивала очередная молния.

Он, весь дрожа, повел кобылу на конюшню. Ему было не по себе, земля качалась у него под ногами. Но кобыла отлично его слушалась. В углу конюшни сидели отец и Гэбриел.

Отец спросил, указывая на кобылу:

– Это еще что такое?

– Да вот, она теперь вполне объезженная.

Дэниел не сомневался: отец им доволен и, уж конечно, не станет оценивать успехи сына по весу монет.

– Ну, так поставь ее в стойло, – велел ему отец, и он повел кобылу в стойло, но тут вмешался Гэбриел и с полным ртом буркнул:

– Да я бы и сам эту кобылу в два счета обломал.

Дэниел не раз был свидетелем того, как он это делает. Его даже затошнило, когда он вспомнил приемы Гэбриела. Он до крови закусил губу, чтобы сдержать рвавшееся наружу возмущение. Он ненавидел это слово: обламывать. Гэбриел именно ломал лошадь: крепко ее привязывал, чтобы она и головой дернуть не могла, стреноживал ее и бил до потери сознания. И каждый раз, видя это, Дэниел давал себе клятву, что больше никогда не станет просто стоять рядом и смотреть.