Ведуньи

Но смех его звучит фальшиво, в нем отчетливо чувствуется страх. Я же так и застыла на месте. Та сила, что пылает во мне, ища выхода, сталкивается с волной ужаса, исходящей от Гэбриела.

Наконец сердце мое начинает биться ровнее, и я замечаю, что Энни испуганно жмется к моим ногам и хнычет, закрывая лицо ладонями. Я моментально подхватываю ее на руки – я снова всего лишь ее сестра, снова всего лишь нищая оборванка с воющим от голода брюхом. И теперь я отчетливо чувствую боль в тех местах, куда угодили брошенный камень и кулак Гэбриела.

Все. Нам пора возвращаться на свой чумной холм.

Шпили и балки

Дэниел присоединился к отцу на кухне, где Бетт как раз рубила ножом последний, оставшийся с осени пастернак, чтобы добавить его в похлебку, которую вечером подаст к обеду. В очаге за решеткой пылал яркий огонь, отбрасывая отсветы на выскобленную до блеска столешницу; в кухне царили ароматы пекущегося хлеба и аппетитной пшеничной похлебки с бобами, булькавшей в котле.

– Ты не болен? Похоже, у тебя жар.

Бетт мимоходом пощупала ему лоб жестом, полным заботы, хотя и не любви.

– Да нет, вроде ничего, – сказала она и, пожав плечами, снова отвернулась к котлу. Раз парень здоров, он и внимания особого не заслуживает.

Отец проворчал:

– Лень это, а не хворь! Лень его тормозит. Идем уж, лежебока. И Бетт нужно уходить, и нам в церковь пора. – Отец был отчего-то весьма мрачно настроен; из ноздри у него текла кровь, и Дэниел со страхом догадывался о причинах отцовского нездоровья.

– У тебя… у тебя кровь… – Он невольно провел рукой у себя под носом.

Отец нахмурился, вытер кровь и вместе с сыном вышел на крыльцо.

– У нас один ягненок пропал, черт бы его побрал, – сказал он таким тоном, что Дэниел вздрогнул. – Ты бы повнимательней за ними смотрел. Ягненок-то наверняка сквозь зеленую изгородь пробрался да и удрал. Надо его найти. Мы не можем себе позволить, чтобы у нас ягнята просто так пропадали.

Дэниел тащился следом за отцом, радуясь, что в день кражи ягненка у него хватило ума сразу же смыть кровь с тропы, идущей вдоль поля.

С тех пор в ушах у него то и дело звучала угроза проклятого дьяволенка, тенью вторгаясь в его сны и заставляя бояться темноты. И каждое утро он благословлял судьбу за то, что пережил ночь, снова получил пощаду и возможность увидеть рассвет. Он попросту не позволял себе чувствовать вину за то, что всю ночь жжет свет и утром на полу высятся холмики пепла.