Селлтирианд. Путь скитальца

Познакомились они еще в пору молодости скитальца в придорожной корчме, что стояла у границ Бурого Предела, простирающегося на многие сотни лиг к юго-востоку. Внешне эта корчма напоминала месиво из коровьего дерьма и извести, но внутри была на удивление уютной. Именно этот «домашний» уют притягивал проходящие мимо обозы жиников и купцов, следующих вдоль границ Предела. Они все еще лелеяли надежду выстроить подобие торговых отношений с давно уже одичавшими селениями на северо-востоке. Облюбовали эту корчму и личности более сомнительного вида, до дел которых никто и не проявлял излишнего интереса, разумно понимая, куда он может завести.

Теми днями Эйстальд проводил в дозорах у бурых границ, по большей части обитая на бескрайних пустошах, и лишь изредка появляясь в селениях неподалеку. За это время он научился быть готовым к любым встречам: с отрядами местных мародеров, благородными бандитами, ветеранами всевозможных войн, которые никого не страшились и всегда намеревались взять то, что казалось им своим по праву.

Такие встречи Эйстальд и его верный клинок заканчивали быстро, навсегда избавляя желающих от хлопот дальнейших набегов.

Порой случалось наблюдать издали силуэты бродячих полутроллей, которых нужда и голод уводили все дальше от родных гор. Троллей и их ближайших сородичей зверодрагуров в те времена было мало, поэтому от селений они старались держаться подальше. Лунное серебро они чувствовали не хуже, чем звери охотничьи ловушки, поэтому скромное жилище скитальца едва беспокоили.

В той самой придорожной харчевне, куда Эйстальд решил наведаться, дабы вернуть себе человеческий облик, и завязалась крепкая дружба между тогда еще молодым скитальцем и старым, неунывающим охотником бальторовской расы.

В КОРЧМЕ «ТРОЛЛЬ И ПОЭЗИЯ» МНОГО ЛЕТ НАЗАД

Отряхивая в край изношенный плащ, который больше всего напоминал балахон странствующего бродяги, Эйстальд открыл скрипучую дверь в полутемное помещение харчевни. На вывеске, висевшей на двух ржавых петлях у входа снаружи, был изображен тролль с блаженной рожей, которой автор этого шедевра пытался придать выражение одухотворенности с помощью пера за ухом, что, по задумке, было олицетворением его тесных отношений с поэзией.

Надпись была выполнена довольно искусно и без ошибок, чему скиталец и удивился. Знающие письменность в этих краях встречались не так уж часто, а о мастерах гравировки и говорить было нечего – их можно было перечесть по пальцам одной руки.