Харальд Смелый

Ко всему сказанному король был чрезвычайно покладист, что здорово облегчало лорду Джулиану задачу управления им. Благодушный – вот под каким прозвищем вошел он в Исторические Летописи и надо заметить оправдывал его целиком и полностью.

Стэн же был совершенно иной. Независимый, самостоятельный буквально во всем, обладающий проницательным, острым умом, отважный, непредсказуемый, он представлялся полной противоположностью своему отцу. А это означало его неизбежные конфликты и трения с Советом буквально с первых шагов в качестве нового короля.

Какое-то время после похорон Корвина 3 мы со Стэном почти не виделись. Я успешно преодолевал преграды в виде экзаменов, принц же готовился стать королем.

Наконец настал счастливый день, когда я пришел к Стэну уже в качестве полноправного Боевого Мага, с врученным дипломом и заработанным посохом. Он, помнится, дружески обнял меня, поздравил от всей души, угостил отменным пятидесятилетним коньяком, а на прощание спокойно уведомил:

– Коронация в это воскресенье, Харальд.

– Как пожелаешь, Стэн, за спиной так за спиной, – немного опешил я. – Но что скажет Королевский Совет? Я ведь не рыцарь и даже не дворянин.

– Пусть это тебя не заботит, – ободряюще улыбнулся Стэн, однако глаза его остались непривычно холодными, – им будет не до того.

– Ты чего-то опасаешься? – напрямик спросил я, отмечая про себя, что от прежнего Стэна осталось немного. Принц за последние недели заметно изменился: сделался серьезный, молчаливый, замкнутый, в чем-то даже недоступный. Но я не удивлялся, хорошо понимая, насколько тяжела уже сейчас ноша будущего короля.

– Я не опасаюсь, а просто остерегаюсь, – уклончиво ответил он, – сам ведь знаешь из Истории Англии, что во время Коронаций всякое случалось.

– Да уж, наслышан, – не скрывая недовольства, буркнул я, раздосадованный его явными недомолвками, – про кровь рекой, да про горы трупов.

– Ну, тут ты, брат Харальд, перегнул палку, – Стэнв вновь улыбнулся своей новой отчужденной улыбкой. – Эти страсти когда происходили? Давным-давно, когда нравы у людей были чрезвычайно коварны и жестоки. В наш же просвещенный век возможна лишь какая-нибудь пакость. Пусть утонченная, но все одно мелкая.