Его и ее

Она научилась прятать свое беспокойство от других, но я знаю, что ее миром правит волнение.

Желудок начинает урчать, и я понимаю, что сегодня еще ничего не ел. Обычно у меня в машине есть что-нибудь сладкое. Если бы это знала моя покойная мама, она бы без сомнения погналась за мной с зубной щеткой-призраком. Я открываю бардачок, но вместо плитки шоколада или забытых печений, которые надеялся там найти, вижу черные кружевные трусики. Наверное, они принадлежат Рейчел – женщины не так часто раздеваются в моей машине, – хотя я понятия не имею, как они сюда попали.

Снова лезу в бардачок и нащупываю драже тик-так. Драже напоминают мне об Анне – она всегда носит с собой коробочки с мятными леденцами, – и хотя они не заглушат голод, это лучше, чем ничего. Встряхиваю маленькую пластмассовую коробочку, открываю крышку и вынимаю несколько белых штучек. Но это не мятные леденцы. Я смотрю на толстые срезанные ногти на моей ладони, и мне становится плохо.

На улице хлопает дверь машины. Я бросаю трусики и коробочку из-под тик-така обратно в бардачок и через несколько секунд нервно захлопываю крышку.

Кто-то знает, что я был с Рейчел прошлым вечером, и теперь издевается надо мной.

Других объяснений у меня нет, но кто?

Через стекло машины наблюдаю за каждым движением Анны. Она не спеша выходит из машины, несмотря на то что мчалась сюда на всех парах. Наверное, она боится того, что может обнаружить за закрытой дверью.

Я знаю, что ждет ее в этом доме, потому что все время хожу туда.

У меня даже был собственный комплект ключей.

Но никто из них об этом не знал.

Она

Вторник 10.10

Я должна была знать, что так и будет.

За дверью – груда нераспечатанных писем, и поэтому ее трудно открыть. Я закрываю дверь за собой, как только удается протиснуться в щель, и чувствую, что в доме так же холодно, как и на улице. Глаза пытаются приспособиться к темноте – почти ничего не видно, – но первое и основное, что я отмечаю, – запах.

– Эй, есть кто-нибудь? – кричу я, но ответа нет.

Слышу знакомое бормотание телевизора в задней части дома, но не знаю, радоваться мне по этому поводу или огорчаться. Все шторы опущены, и только лучик зимнего солнца пытается подсветить их старые хлопковые края. Я помню, что они все были сделаны своими руками, больше двадцати лет назад.