Шрам

Это особое место – здесь веет безнадёжностью. Люди брошены в подземелье, оставлены гнить заживо, у них нет выхода.

В самом конце коридора мы упираемся в ряд дверей. За ними отдельные комнаты, скорее всего, для допросов. Последняя камера, у самой стены, темнее других. Это настоящий закоулок ада, сюда не проникает ни лучика света, всё черно.

Джек Минноу останавливается и всматривается в темноту.

– Эй, чернильщик, что спрятался? – язвительно бросает он. – Выходи, покажись нам.

Из глубины доносится шорох шагов, стон, шевелится какая-то тень.

Обель похож на ангела с ощипанными крыльями. У него длинные, тёмные, спутанные пряди, а губы сухие и потрескавшиеся. От Обеля исходит зловоние. Руки, которые когда-то без усилий держали машинку чернильщика, теперь серые и костлявые. Всё серое.

Любой яркий оттенок, всякое слово, форма и образ здесь зачахли, будто сорванный цветок, брошенный на медленную смерть. Метки Обеля почти стёрлись, пустота захватывает его кожу подобно лесному пожару.

А его рука, которая создавала целые миры, рука, которую раздавил в гневе Минноу… пальцы срослись неправильно, на месте переломов – застарелые опухоли, а шрам темнеет красно-синей полосой, как свидетельство ярости мучителя. Я вижу и новые метки, но не рисунки, не татуировки, а синяки, рубцы и кровоподтёки всех оттенков. Обель… Мой дорогой Обель сломлен. По коже легко прочесть его историю.

Опустившись на колени, я протягиваю к нему руки сквозь железные прутья, и он разрешает мне обнять его за плечи.

– Ты должна была бежать.

Голос хриплый, надтреснутый, от жажды или от крика – не знаю. Обель удивлён, сбит с толку, как маленький. Его душу будто заменила душа ребёнка, которой не по размеру взрослое тело.

– Всё хорошо, – шепчу я ему на ухо. Не знаю, правда это или нет, но Обелю нужна надежда. – Я помогу тебе. – Обещание, выполнить которое у меня нет ни малейшей возможности. Но я не могу сказать ему жестокую правду – мы с ним одинаково беспомощны.

Обель пытается встать, цепляясь за прутья решётки. Он очень слаб. Я заставляю себя снова на него взглянуть и с болью осознаю: он изменился, его сломили. Я вздрагиваю от ужаса: «Нельзя, чтобы с Галл случилось то же самое». Оглядываясь, я будто бы ищу путь к свободе, хоть какой-то выход, но вижу лишь тюремные решётки и запертые двери.

В соседней камере я вдруг замечаю Коннора Дрю, отца Оскара.