Трансмутант

Трехэтажный желто-белый особняк, вместе с небольшим двориком, отгороженным от внешнего мира шикарной старинной оградой и помпезными вратами, являл собой типичный образец эклектики конца русского предреволюционного благоденствия, выставляя напоказ разгул фантазии и своеволия богатого самодура-заказчика, смешавшего – себе в угоду, знатокам на потеху, все архитектурные стили. Причем не только исконно русские, но и подсмотренные «в заграницах»: модерн, классицизм, барокко, ампир, рококо, а впридачу и готику.

Фасад дома был украшен ионическими спаренными колоннами с претензией на изящество. Барабан лестничной клетки выделен снаружи фонариком из красочных витражей. Высокие стрельчатые окна первого этажа обрамляли лепные барельефы, а в нишах по обе стороны от парадных дверей улыбались входящему, соблазняя чувственной эротичностью, гипсовые музы-вдохновительницы неопределенного вида искусств.

Если бы не Борис Ильич, директор «НеНИ» – обаятельный, вездесущий, беспрепятственно проникающий сквозь любые чиновничьи заслоны, «свой человек» в министерствах и ведомствах (ныне упраздняемых), не видать бы его сотрудникам такого особняка, как… скажем, жирафа в трамвае.

– Доброе утро, Света. Доброе утро, Жанна. – Лео улыбнулся молоденьким сотрудницам, курившим под сенью уютного, но изрядно облупившегося портика и жмущегося к нему куста, покрытого мелкими белыми цветами, источавшими сильный пряный аромат.

– Так мы ж его, голубчика, в целях самозащиты и обкуриваем.

– По принципу кто кого?.. Ильич на месте? – поинтересовался мимоходом Лео, берясь за массивную, отполированную поколениями бронзовую ручку.

– Лишний вопрос, коллега, – фыркнула темноволосая Жанна. – Ты же знаешь, он переступает порог сей антикварной обители ровно в девять, под бой Биг Бена.

Лео ухмыльнулся и, преодолев сопротивление дубовой двери, вошел внутрь. Бросив взгляд на внушительные напольные часы в углу нижнего холла, прозванные «Биг Беном», отметил, что девять они пробили семь с половиной минут назад. Впрочем, за опоздания и даже пропуски здесь никого не наказывали и даже не порицали. Добросовестность была делом чести и личной сознательности каждого. А главным работающим стимулом – энтузиазм.