Время серебра

Уж если ты, оскорбляя человека ни за что ни про что, выглядела зареванной распустехой – изволь проявить к нему уважение хотя бы настолько, чтобы придать себе достойный вид, а потом уж лезь на глаза с извинениями… да еще захочет ли он твои извинения слушать?

Захочет или нет, но не высказать их нельзя. Бет готовилась просить прощения, как воин готовится идти в смертную битву – без всякой надежды на благополучный исход, но с беззаветной решимостью.

Его Величество она отыскала в замковой часовне.

Он не молился – просто стоял, задумавшись, и глядел в никуда. Плащ был накинут на плечи короля так небрежно, будто он и вовсе не ощущал промозглого сырого холода, от которого гулкий звук шагов делался чужим и каким-то далеким. Заслышав этот холодный звук, Джеральд обернулся, и у Бет мигом пропали все тщательно заготовленные слова. Она молча стояла и смотрела на серьезное бледное лицо Джеральда, и не могла заставить себя открыть рот и хоть что-то сказать. Собравшись с силами, она сделала еще шаг вперед – и смешалась окончательно.

– Бет, – мягко и спокойно произнес он, – это у вас с братом обыкновение такое – просить прощения за то, в чем вы не виноваты?

У Бет от неожиданности захватило дыхание.

– Вы ведь за этим сюда пришли? – утвердительно молвил король. – Прощения просить?

Бет растерянно кивнула.

– Пустое, – снова усмехнулся Джеральд. – Забудьте. Просто забудьте.

Бет наконец-то вновь обрела дар речи.

– Пустое, – с удивлением услышала она собственный голос. – Забудьте. Просто забудьте. Мне даже думать стыдно, как я на вас налетела…

– Иначе просто быть не могло, – повторил король. – Я ведь помню, как… – Он на мгновение примолк. – Когда мне напомнили, что я должен жить… больше всего на свете мне хотелось убить тех, кто посмел это сказать.

– Но вы ведь не убили, – возразила Бет. – Даже не попытались.

– Убить не убил, раз до сих пор живы, – задумчиво произнес Джеральд. – А вот пытался или нет… не знаю. Просто не знаю… и вспомнить не могу.

Это Бет могла понять – как никто другой. В груди у нее стеснилось, в глазах сделалась резь от подступивших слез – но плакать было нельзя.