Рукоять меча

Но тот, кто с такой покровительственной лаской в голосе протянул «Гво-о-оздичек», должно быть, пережил только что такой запредельный ужас, что слегка повредился в уме.

Действовал Гвоздь, как всегда, быстро. Он подтащил Кэссина к бочке с водой, пару раз окунул его голову, потом вытащил, велел притащить одеял побольше, собственноручно укутал ими дрожащего Кэссина, налил большую чашку вина, заставил выпить залпом, оглядел придирчиво и распорядился:

– А теперь рассказывай, с какой радости ты среди ночи разорался.

Кэссин сглотнул и кивнул.

Холодная вода смыла остатки ужаса, а вино и одеяла сделали трясущий его озноб менее мучительным.

– Я бы знал, как рассказывать, – неуверенно начал он.

Покойник поднес ему еще чашку вина.

– Через глоток, – посоветовал он. – Это помогает. Глотнул – сказал, глотнул – сказал… меньше запинаться будешь.

Кэссин покорно отпил глоток.

– Я читал… ну, это сразу так не объяснить… там, где книжка подклеена… там бумажки такие, а на них от руки написано… я все разобрать пытался…

– Знаем, – перебил его Кастет.

 – Дальше.

– Разобрал, а там ерунда. Про то, что быть больше мироздания, и все такое. Смешное… а я попробовал…

Кэссин замолчал и отхлебнул без малого полкружки.

– Стать больше всего… и вроде как я делаюсь все больше и больше, и у меня вся столица в пятке помещается, а сам я и есть весь мир, а потом больше мира… а потом…

Казалось, Кэссин разом утратил свой дар рассказчика.

– Не знаешь, как рассказать? – участливо спросил Килька.

– Не знаю, как вспомнить, – медленно ответил Кэссин.

 – Помню только, что страшно очень и противно… так противно, что я не умею вспомнить… а потом как волна… качает, размывает потихоньку… и даже приятно вроде поначалу… что размывает, приятно… а только я уже не целый, и кое-где меня уже немножечко и нет…

– Во заливает! – восторженно выдохнул Воробей.

– А потом слышу голос… то есть не голос… но он голос, только не такой, как голос… не как у людей и не звериный тоже, потому что он говорил…

– Ага, а люди не говорят, – съехидничал кто-то.

– Заткнись, – скомандовал Гвоздь, не оборачиваясь.

– И он говорит, что если я сейчас не соберусь воедино, то меня размоет совсем и не будет больше… я собрался, и так мне хорошо… и не качает больше, а насквозь идет, вроде как свет через хрусталь, а я есть… и тут он опять говорит, что если мне хорошо, то это плохо, потому что я останусь тут насовсем. И если я не хочу остаться насовсем, то мне надо куда-нибудь лететь.