Принцесса тьмы

 – Клочок его шарфа!

Этого можно было и не говорить. Никто в театре не представлял себе Альберта Арнольдовича без длинного шарфа из шотландской клетчатой шерсти, неизменно, в любое время года обмотанного вокруг его шеи, и ультрамаринового берета набекрень.

Гвоздь, обладатель ценной улики, торчал в косяке дверей ведущих в подвальные службы сцены. Собравшиеся переглянулись.

Сунув голову в дверной проем, но не переступая порога, режиссер громко позвал: – Альберт Арнольдович!

Подвал ответил недобрым молчанием.

– Что за ерунда… – пробормотал режиссер, отступая назад, к толпящейся в смятении труппе.

Обыскивать обширные, многоярусные подвалы, заставленные нужными и ненужными приспособлениями, было делом гиблым и небезопасным. Особенно если верить Марье Семеновне, что в театр проникла целая банда злоумышленников. И, чтобы как-то скрыть малодушие, не признаться в нем ни себе, ни тем более собственной труппе, режиссер подозвал администратора:

– Вы позвонили в милицию, голубчик?

– Разумеется.

– Вот они пусть и разбираются. Тут нужны квалифицированные специалисты, а не такие как мы дилетанты. Мы им можем только улики затоптать.

Его замечание сразу всех устроило, тем более что собственного режиссера положено слушаться. И незадачливые следопыты, тревожно озираясь по сторонам, поспешили убраться восвояси.

Отступая последним, Степа снял с гвоздя всеми забытую улику и, повертев ее в руках, сунул себе в карман.

– Эй, парень! – окликнул его осветитель. – Ты-то, надеюсь, никуда не спешишь?

– Не-а. А что?

– Да скинуться бы надо на пузырь. В таком деле, брат, сам понимаешь, без поллитра не разобраться.

– Уволь, Трофимыч. Я пасс. – Степа виновато опустил лохматую голову.

– Увиливаешь, – обидился Трофимыч. – Компанию портишь. Начальству перечишь.

– Мне бабки на другое нужны.

– Это на что же? Уж не жениться ли собрался? А может за кордон драпануть?

– Лосины задумал купить.

– Балда! Да тебе на них ни в жисть не скопить. Не по себе дерево рубишь.

– Ну это мы еще поглядим. – Глаза Степана полыхнули зеленым пламенем и затаились, как в пещере, в тени длинных ресниц.

Засунув руки в карманы потрепанных джинс, он, не прощаясь, направился к выходу. Пальцы правой руки погрузились в мягкое тепло шерстяного лоскутка.