Счастье со вкусом полыни

– Отчего так просишь за него? Шашни были?

– Степан, что за домыслы? – Он умел вернуть на землю, как никто другой. – Тошка мне словно сын родной.

– А второго сына ты в мой дом привела? Ишь развела сыновей! Только своего нет.

Другая бы, молодая да глупая, в словах мужских укор услыхала или намек, да Аксинья вдоволь наелась обещаний, знала им цену. Пропустила слова Степановы, будто не слышала.

– Хорошо, воля твоя. Ты позволишь Неждану жить у нас?

– Неждан? Да пусть живет малец, поди не объест.

Порой Усолка не промерзала до середины зимы.

Так, тонким ледком покрывалась опасным, манким. Детвора норовила побегать по нему. Да ледок не выдерживал – и озорник нырял в эту ледяную воду. Разговор со Степаном – словно хождение по льду Усолки. Никогда не знаешь – пройдешь иль провалишься в обиталище сонных рыб.

* * *

Аксинья бережно разложила на сундуке Вертоград – старый лечебник, доставшийся от Глафиры. Страницы потемнели от времени, кое-где мыши погрызли углы, не заботясь о том, что книга драгоценна.

Телячья кожа, защищавшая лечебник от времени, стала основой для похлебки: в смутные время Аксинья выварила все съедобное. Но снадобья, бесчисленные советы монахов, травников разных стран и народов остались нетронутыми.

Свеча плавилась, время текло незаметно. Аксинья устала разбирать убористые строки с прихотливыми буквицами: она искала средство, что принесло бы облегчение Малому.

– Пей, золотко мое, пей! – Ложечкой вливала в обметенные потрескавшиеся губы отвар, темный, горький, словно судьба мальчишки.

– Не жилец он, Аксинья, оставь в покое. Попа надобно звать, а не снадобья ведрами вливать.

– Потеха, не ворчи под ухо.

Старик крякнул недовольно. Неждан устроился на лавке рядом с Малым, гладил того по холодной руке, вздыхал и смотрел на Аксинью с надеждой. Потом забывался, принимался что-то лопотать, неразборчиво петь. Она лишь улыбалась: хворый был в том состоянии, когда разговоры да смех не мешают, а могут стать той ниточкой, что вернет в мир живых.

Малой заворочался, зашептал какой-то вздор, махнул резко рукой да выбил из рук Аксиньи плошку с отваром. Трава намочила светло-лазоревый подол, плошка укатилась под лавку, самой знахарке хотелось лишь залезть в дальний уголок и реветь, утирая слезы рукавом.

– Молодой да крепкий. Борись с хворью, сражайся с ней, – с неожиданным гневом выговаривала она парнишке. Темные полукружья под глазами, заострившийся нос – Малому становилось хуже с каждым днем.