Високосный, 2008 год

Направо и налево он сыпал шутками и прибаутками, а то и частушками, напоминая Платону своё землячество с Есениным. Даже почти через каждое слово употребляемые им слова-связки «нах» и «бля», не портили его речь, придавая ей некоторый специфический шарм, и со временем уже не отвлекали слушателей от сути им сказанного.

Павел регулярно, или периодически, поддерживал весёлое состояние своего организма.

И это было уже второе винопитие горькой парочки. За два дня до этого, после ужина, Платон увидел любопытную картину.

У окна, за столом, несколько развалившись, сидел в одних домашних трусах весьма грузный, престарелый Семёныч. Лицом к нему и к окну, соответственно спиной к Платону, сидел Павел с гладким, голым, загорелым торсом. Они выпивали, закусывали и громко о чём-то спорили.

Внезапно вошедший Платон сразу пошутил:

– «Паш! Ты чего споришь?! Посмотри, кто перед тобой сидит!? Если взглянуть со стороны, то это прям, пахан!».

Довольный Семёныч рассмеялся, а воодушевлённый Платон добавил:

– «А ты сидишь напротив него, как … девятка!» – несколько смягчил он окончание фразы.

– «Скажи уж лучше, шестёрка!» – беззлобно уточнил Павел.

Вскоре Станислав Семёнович заёрзал на стуле, и встал.

– «Один рулон истратил!» – чуть ли не с гордостью заявил Семёныч, доставая из тумбочки новый рулон туалетной бумаги.

– «Вся жизнь – в рулонах!» – саркастически заметил Платон, имея ввиду измерение продолжительности жизни.

Возвратившийся в палату, Семёныч взгромоздился на кровать и удовлетворённо расслабился, издав специфически звонкий звук, покидающих его тело последних газов, тут же это прокомментировав в своё оправдание:

– «Значит тонко!».

– «Семёныч! Какой ты шумный!» – заметил его сосед Николай, своей кроватью разделявший их с Павлом.

Будучи очень приятной наружности, интеллигентной внешности, пожилой мужчина, напоминавший Платону или лапочку начальника или доброго преподавателя, Николай по возрасту оказался даже на год младше Павла.

И действительно! Ранним утром стены палаты оглашались громкими, загадочными звуками:

– «Э-э-эй! Э-э-эх!».

А это стонал или зевал Семёныч. Не то от боли, не то от дури и скуки?

Иногда в палате кто-то и похрапывал. А иногда доносились даже экзотические звуки.

Несколько дней подряд на открытую фрамугу их палаты садилась бледно-жёлтая синица и, как дятел, долбила ещё с зимы прилипший и засохший кусочек хлеба.