Мертвые Игры. О мстительных некромантах и запрещенных артефактах

Там, у ворот, стоял мой Гобби! Да что там стоял – он возвышался на полтора метра от земли, зато гордо выпятив грудь и явно ожидая поздравлений! А после и вовсе вскинул руки, сцепил над головой и, потрясая этим, начал… требовать признания. Невероятное заключалось в том, что ему кто-то даже похлопал! Приободренный Гобби изящно поклонился в направлении тех редких и уже смолкших аплодисментов, как актер на премьере.

Это был шок!

У меня. У ректора и распорядителя! У всех! Коготь, Культяпка и Яда стояли с отвисшими от такой наглости челюстями! Адепты потрясенно взирали на зомби! А Гобби настойчиво требовал внимания, как победитель Мертвых игр, и корчил рожи орку, дракону и гештьяре.

Именно в этот миг я осознала неизбежность смерти!

Просто таки похоронный марш заиграл где-то на задворках души. Нервно сглотнула, огляделась – все, вот абсолютно все переводили взгляды с меня на Гобби, а потом с Гобби на меня. Я бледнела, нежить блаженствовала.

В этой ситуации я могла сделать только одно – решительно растолкав потрясенных адептов, я подошла к воротам, вступила на полигон, подлетела к Гобби и, схватив его за руку, поволокла за собой, как дитя неразумное.

– Ыы! – запротестовал Гобби.

– Гетьяр хавеш Экаяййа, – прошептала едва слышно, активируя вторую фазу действия амулета Кхада.

Зомби дернулся, зашипел будто от боли, но мне утешать его было некогда:

– По крайней мере, если меня теперь и убьют, ты все равно выживешь.

– Ыыы? – вопросил Гобби, накрыв рукой область груди, ту, по которой сейчас незримым под одеждой пятном ртути расплывалась вся впитанная на полигоне сила.

– Да, амулет жжет, – подтвердила я, надеясь, что правильно растолковала его мычание.

Рискованно и весьма, с кем-то живым я бы не рискнула никогда, но в том то и дело – меня после случившегося действительно прибить могут, а так хоть Гобби останется. А вообще мне страшно было.

И вот в очередной раз после оборачивания я повернула голову и уткнулась носом в черную мантию.

– Поздравляю с победой, адептка Каро, – величественно произнес наш ректор.

Мне со стыда хотелось сгореть.

Осторожно подняв голову, я взглянула в суровое лицо.