Чужак и Рокот

Взгляд Живомира впился Милу в лицо, затем брови изумленно вздернулись, старик несколько раз быстро моргнул.

Офицер шевельнул рукой, точно призывая нетерпеливого чужака не торопиться, и прежним негромким, скучным голосом проговорил:

– Есть ли здесь человек, готовый взять на себя вину Живомира Броденя из рода Рыболюбов и ждать казни до следующего заката?

Мил остановился, не пробившись к нижней ступени лестницы. Лезть вперед расхотелось. Сочтут, что он берет на себя вину осужденного – хоть и нет ее, этой вины – да бросят в подземелье.

Молчаливая толпа горожан ожила, задышала, задвигалась. Люди переминались, ворочались, тянули шеи – опять кого-то высматривали. Кружевные чепцы, шляпки с цветами, мужские шапки так и колыхались – рослый Мил отлично это видел.

Офицер с утомленным видом ждал; бесстрастно ожидали застывшие полукругом солдаты.

Мил не двигался. Разноглазые умеют не только видеть особым зрением, но и слышать особым слухом. Сейчас Мил расслышал чей-то плач – затаенный, безнадежный. А еще – мольбу о свободе. Или о смерти, потому что смерть означала свободу.

Кто это плачет и молит? Как ни вслушивался, Мил не сумел понять.

– Грохот, – пробежал вдруг по площади взволнованный говорок, – младший Грохот идет! Вон он, вон с краю!

По краю площади, вдоль дома с лепными мордами нестрашных зверей, пробирался некто малорослый. Милу была видна одна лишь макушка, повязанная белым платком. Люди охотно давали дорогу, теснились, наступая друг дружке на ноги; нарядные дамы и господа перегибались через перильца балконов, глядели вниз на того, кто шел взять на себя вину и ждать казни.

– Ай, молодец, Грохотенок, – одобрительно кивая, пробурчал чумазый мастеровой рядом с Милом. Косо глянул на чужака, непрямо укорил: – Идет-таки. Не струсил.

Младший Грохот наконец показался весь. Худосочный, кривоногий невеличка, и лет ему Мил дал бы от силы четырнадцать. Светлое Небо, ну что за нелепица! Мальчишка, которому 1326 дней назад было лет десять, берет на себя вину за «жестокое надругательство над принцессой».